Содержание

Дневники самопознания. Жизнь должна

Дневники самопознания Жизнь должна быть цельной

Я бусаю, то есть дышу тем особенным образом, ка­ким меня учили мазыки собирать жизненную силу. И я бусаю ежедневно в устань и в укемь, если только не случится побусать еще и днем. Все знакомо и понят­но, и ожидается, что с каждым днем это упражнение должно становиться все легче и глубже.

Однако последнее время мне стало трудно удер­живать внимание на дыхании. Более того, пытаясь осознать себя во время бусания, я вдруг обнаружил, что у меня какой-то перекос: левая половина темная и вся будто сжалась, а правая, раздутая и переполнена светом. Особенно правая половина головы, она взду­лась почти в размер жило.

Я попытался понять, что происходит, и постарался зазвучать тем, что заполняло этот пузырь. Для этого достаточно войти туда осознаванием, и все, что там есть, само начинает себя проживать и излагать. То, чем я был переполнен в своей правой половине, оказалось новыми делами и уроками, извлеченными из послед­них предательств и битв. Все это мне мешало, и потому я постарался его изгнать. Но оно не ушло, оно просто отодвинулось, так что все мое сознание разделилось на неровные части.

Когда же я попытался понять, почему все это не уходит, я вдруг понял, что просто вырос из прежнего мира, который во многом был иллюзорным, и перешел в действительный мир, в котором и строю свои новые дела. И это ведогонь, искусство хождения по мирам. Поэтому от дел надо не из­бавляться, а понять их и извлечь уроки.

И вот я гляжу на происходящее со мной и стараюсь его осознать. Путь к урокам лежит через наблюдение и понимание. Что же очевидно?

Во-первых, как только я принял, что мои новые дела — это не то, что отвлекает, а всего лишь мир, ко­торый дает мне знания действительности, как мой пе­рекос выправился. Половины моего сознания не стали одинаковыми, и светимость левой половины еще ниже, но я определенно стал здоровей. Раскол уходит, а моя цельность возвращается.

Цельность дает здоровье. Я не уверен, что также увеличивается и сила. Любой перекос, это как маниа­кальность, — он стягивает силу в то, чем ты живешь. Убери перекос, стань цельным, и сила станет усреднен­ной, ровной. Ровную силу трудно вкладывать только во что-то одно, для этого ее надо собирать. Зато сам ты становишься здоровей и в целом живешь сильнее, а го­ришь ровно. Так трудно стать гением, они все же одно- сторонни, поскольку сжигают себя ради победы в од­ном деле. Зато так можно жить и дарить жизнь. Жизнь цельного человека тоже становится цельной.

Правда, все равно хочется быть гением, выда­ющимся художником и сделать что-то особенное и выдающееся. И тут возникает вопрос: кто больше сделает — однобокий гений или цельный человек, из­бравший свое призвание и верно идущий к нему всю свою долгую и здоровую жизнь?

В общем, это выбор, и каждый волен сделать его по-своему. Я пока предпочитаю вернуть свою цель­ность, потому что мне не нужно создавать шедевры, мне нужно лишь написать науку о душе. А для этого достаточно честно и много трудиться. И чем здоровее я при этом буду, тем здоровее будет эта наука.

Но как вернуть цельность? Как гореть ровно и све­титься равномерно?

Пока вижу в себе только одно: надо не только при­знать свои новые дела проявлениями нового мира, куда я перешел, но и вписать их в мой образ мира, то есть сделать своей жизнью. Как этого добиться?

Это не сложно, если отбросить все старое и про­сто жить только этим новым. Но мое старое было шко­лой ведогони, отбрасывать его я не могу, я ради него и живу. Значит, обе части надо как-то слить, вписать одну в другую. Наверное, понять, как я могу изучать ведогонь на новом материале. Значит, сделать из него упражнения, превратить в задачи, которые станут но­выми частями разума. В сущности, научить разум ду­мать иначе, перестроить его.

Для этого необходимо хорошо знать, что такое разум, и понимать, как он работает. Кроме того, при­дется учесть, что разум — это лишь орудие, созданное для жизни в определенном мире. В силу этого он — очень внешняя вещь, за которой стоит нечто гораздо большее. Можно говорить об уме, а можно и о том, что скрывается за умом, и что наши предки звали нюхом.

Из того пространства, где живет нюх, в мир раз­ума приходят внимание и понимание. И если их не учитывать, ни действительная перестройка разума, ни ведогонь невозможны. Таким образом, если я хочу стать цельным, мне придется понять хотя бы на доступ­ном мне уровне разум, ум, внимание и понимание. И, наверное, это позволит глубже познать себя, посколь­ку выявит тот мой состав, к которому принадлежат все эти свойства и способности.

Но сначала только общедоступное и очевидное. За­тем вопросы о том, что в это очевидное не укладыва­ется, и предположения о том, откуда приходит то, что не вписывается в привычную картину человека. А за­тем — попытки разглядеть тот состав, что лежит за границей общеизвестного.

Это и есть начала ведогони. В сущности, я подо­шел к тому, что мазыки называли Второй ведогонью.

Наука Думать. Разум С чего начинается разум

Я уже много лет изучаю начала Ведогони и как-то привык, что Ведогонь — это искусство хождения по мирам, приносящее знания. И я многократно слышал от мазыков, что миры вкладываются один в другой и прямо здесь, на Земле сосуществует множество ми­ров. И даже адские миры не где-то в земных недрах, они рядом с нами, и в них живут по выбору, как и беса­ми становятся тоже по выбору.

Точно так же и легкие миры могут находиться рядом с адскими. И хоть их и не называли райскими, но вместе с тяжелыми, легкие миры составляют Луч райского возвращения или Дорогу Домой. Иными сло­вами, это личный выбор человека, идти в легкую или тяжелую жизнь, но выбор этот волшебный, и потому творит соответствующий мир вокруг тебя.

Ведогонец может бывать в таких мирах, которые недоступны обычному человеку, но сначала он дол­жен освоиться с самой возможностью множественных миров и множественных законов. Поэтому он начина­ет с того, что пробуждается во снах и учится летать и проходить сквозь стены. Это дает на уровне ощуще­ний понимание, что обычная человеческая жизнь огра­ничена некими умственными рамками, составляющи­ми законы этого мира. Но это не единственные законы и не единственные миры. И ты волен выбирать. И ме­нять. Без опыта выбора миров ты не можешь путеше­ствовать по ним, без опыта изменения законов, ты не выживешь.

Но фокус в том, что, попав в мир, ты не можешь из­менить его законы изнутри. Изменить надо свое знание о том, как устроен мир. Попросту говоря, сломать одно­значную уверенность в том, что мир только один, а за­коны только таковы, как в привычном для тебя мире.

В каждом мире свои законы. Иногда отличия кро­хотные, на уровне правил поведения. Иногда же они составляют совсем иную физику, вплоть до смены ве­щества и небесной механики. Иногда для жизни в та­ком мире нужно сменить тело, но чаще — собственные представления, то есть, в сущности, свой разум. Имен­но разум и есть главное препятствие для ведогони.

Не в том смысле, конечно, что надо от него отка­заться. Ведогонь — это не священное безумие древних. Нет, разум не должен потеряться, но он хуже безумия, если не соответствует миру, в который ты перешел. Та­кой вид сумасшествия каждый из нас наблюдал в жиз- ^ ни, когда какой-нибудь властный человек начинает на­водить свои порядки в чужом сообществе. Например, матерая училка в подворотне, где тусуется молодежная банда.

Как говорится, если бог хочет наказать, он лишает разума. С очевидностью, это случается, когда человек с разумом, созданным для одного мира, лезет в иной. Поэтому, прежде, чем летать по неведомым мирам, не­обходимо научиться легко перестраивать свой разум, осваивая ближние миры. Это проще, легче и безопас­ней. Это и есть вторая Ведогонь.

С чего же начинается перестройка разума?

Пойдем по очевидностям. Вот я начал совсем иной вид деятельности — международную торговлю. Я точ­но никогда здесь не бывал и потому этот мир для меня совершенно новый. С чего все началось?

С появления возможности, как будто открылся проход и с моего выбора: идти или не идти. Я не пошел в этот мир один, я нашел несколько друзей, которые захотели принять участие в этом путешествии. Каж­дый из них обладал своими способностями, которые по отдельности не позволили бы выжить в том мире или сделали бы его очень тяжелым. На примере междуна­родной торговли это видно очень наглядно. Но вместе мы составили дееспособную дружину или одно тело

ведогонца, которое вполне справляется с получившей­ся задачей. Вот это и требовалось осознать следующим шагом.

Поэтому мы собрались вместе и советовались, то есть осмысляли открывшиеся возможности и осозна­вали свои способности. Тем самым мы решали зада­чу: потянем ли дело, а значит, стоит ли нам выступать в этот поход. А осмыслив, приняли решение.

Это был третий шаг. Решение в ведогони — это не умственное действие, это нечто вроде толчка, после ко­торого ты разжимаешь пальцы и отпускаешь прежний мир, и тебя втягивает в новый.

Очевидно, что к этому времени необходимо по­нимать этот новый мир в достаточной степени, чтобы в нем выжить. Значит, к этому мгновению ты должен уже достаточно его познать, подглядывая в открыв­шееся окошечко. Поэтому решение, скорее, четвертый шаг, которому предшествует познание. Познание обя­зательно и состоит из двух частей: познание нового мира и познание себя на предмет выживания в этом мире. Но мы очень плохо его осознаем. Оно настолько естественно, что мы не замечаем его, как воздух.

Но если мы становимся ведогонцами, познание стоит превратить в искусство. Более того, именно оно и отражено в древнем имени Ведогонь.

Очевидно, что познание невозможно без воспри­ятия и наблюдения. Но не менее важно для него на­правленное внимание или искусство внимательности, а также понимание. С восприятием у большинства людей все в порядке, однако не упускать возможности умеют лишь редкие. А именно те, кому дано понять, что за возможность перед ними открылась, и как ее использовать.

Поэтому разговор о разуме надо начинать, услов­но говоря, с теории познания, затем переходить к рас­крытию способностей и завершать искусством творе­ния миров. Переходы в иные миры — это, в сущности, всегда творение нового мира для своей жизни.

Разум отсюда

Я уже неоднократно описывал разум и устрой­ство сознания. Но все это я делал в прежнем мире, это был, так сказать, взгляд оттуда. Но разум всегда соответствует миру, в котором ты выживаешь, ска­жем, миру теоретической науки. Если хочешь осво­ить ведогонь, необходимо научиться описывать свой разум заново в каждом новом мире. Поэтому я по­стараюсь описать разум еще раз, но, ощущая себя здесь, в этом мире, где я оказался в связи с новыми делами, в мире ведогони.

Думаю, что принципиально ничего не должно из­мениться. Разум, в сущности, всегда тот же по своему устройству, меняться должно лишь содержание, отра­жающее мир и его законы. Однако многие законы мира становятся для нас очевидностями, поэтому даже такое отличие разума может оказаться шокирующим и вы­зовет сопротивление. Осознавание себя в новом мире и в новых условиях необходимо. Оно просто должно стать культурой и происходить при каждом жизненном переходе.

Итак, как же я устроен, и что может измениться при переходе в новый мир в моем разуме?

Начну с основ. Современное мировоззрение видит человека телом, то есть организмом, то есть высоко­организованным веществом. В основе такого мировоз­зрения лежит гипотеза, высказанная в восемнадцатом веке французскими материалистами: мир и человека можно объяснить без бога, а значит, и без души. По­скольку эта гипотеза ускорила изучение вещества, мы имеем сытый и теплый мир. В таком человечество еще никогда не жило, наш мир можно считать технологи­ческим раем, который подарила нам богиня по имени Наука. Кто из древних богов прячется за этим именем, я не знаю, но он сумел победить в битве Богов за этот мир и стать Царицей наук и богов.

Однако, как бы ни сокрушительна была победа, она никак не отменяет действительность и Истину. Со­ветская власть тоже прошла победоносным маршем по России и половине мира, но от этого не стала лучшей и не смогла удержаться.

Независимо от того, как многого можно добить­ся с помощью вещества, если души есть, они есть. И это единственная истина. Без учета ее все остальные построения ложны и однажды кончатся крахом. И в целом, и для каждого из нас, когда придет время под­ведения итогов. В целом естествознание весьма успеш­но в том, как познавать вещество. Но это и есть его предназначение. Однако когда приемы естествознания переносятся на душу, они оказываются совершенно не­состоятельны. Настолько, что проще совсем отказаться от души, чем исследовать ее физиологически.

Душу надо изучать как душу, исходя из ее свойств. Это не отменяет научности в целом, но отменяет есте- ственнонаучность. Современная наука не готова из­учать душу своими методами, она еще слишком груба, хотя в душе есть изрядная вещественная часть, которая вполне выявляется при определенных условиях. Поэто­му при изучении такого древнего народного искусства как ведогонь, нам придется остаться в рамках народно­го мировоззрения. А оно несколько сложнее научного.

Народ вполне признает существование вещества, о чем свидетельствует наличие самого этого имени в рус­ском языке. Но он считает, что в мире существуют и бо­лее тонкие среды. Их можно на современный лад на­звать энергиями, хотя в русском языке было имя силы.

Однако и это не вся иерархия мироздания. Для на­рода есть, кроме полюса вещества еще и полюс духа, который совсем не вещественен. Однако между ними существует множество переходных ступеней, которые можно назвать средами. Старые мазыки звали их ле- ствицей нисхождения Духа в вещество или восхож­дения вещества к духу. С их помощью дух переходит в вещество, а вещество становится духовным. И если это так, то дух и вещество связаны и взаимодополни- тельны. Это проявляется и в человеке.

Человек — это не кусок плоти, подверженной гни­ению и разложению. Нет, весь я не умру, душа в завет­ной лире мой прах переживет и тленья избежит...

У нас есть души, и самое краткое определение: душа — это то, в чем я переживу смерть тела. Для тех, кто выходил из тела, это очевидность. Остальным при­дется сделать допущение, что это может быть и так. И тогда естествознание крепко обмануло вас по большо­му счету.

Народ создал весьма подробную мифологию души. В сущности, это полноценное описание, объявленное мифом лишь ради устранения конкурента науки. Ни­каких действительных исследований не велось, душу устранили не научно, а политически, объявив несуще­ствующей и врагом народа. Никто никогда не доказал, что ее нет. А вот то, что физиологическое объяснение не работает, а психология не создала прикладную часть — факты.

Чтобы психология заработала, необходимо, чтобы ее практическая часть рождалась не из случайных на­ходок и наблюдений за жизнью, а из фундаментальной теории. Однако из психофизиологии объяснений ду­шевной жизни вывести не удается.

Поэтому необходимо принять, что предметом на­уки о душе должна быть душа. И только описание свойств и качеств души в состоянии объяснить душев­ную жизнь человека и тут так называемая мифология становится бесценна, потому что в ней полноценное описание действительности.

Вкратце, оно таково: человек единство души и тела. Тело вещественно и потому смертно. Душа бессмертна, но несовершенна. Земная жизнь необхо­дима душе для совершенствования. Поэтому души А если говорить по бытовому, то мы теперь «зна­ем», что существует, а что не существует. И знание это никак не выводится из нашего личного опыта, как не выводилось из опыта ни то, что земля плоская и сто­ит на слонах, ни то, что она круглая и вращается во­круг солнца. Все эти знания вводятся в наше сознание как мнения и поддерживаются там лишь авторитетом определенного сообщества.

Для большинства людей души существуют, но это такое же знание, как и то, что души нет для других людей. И те и другие просто «знают» такие вещи. И ни одна теория познания не в силах существовать без предварительного философского обоснования самой возможности познания. Обоснования же эти рождают­ся из попыток объяснить то, что наблюдается в опыте, но из опыта объяснено быть не может. Для объяснения многих вещей приходится выходить за рамки того, что вмещается в пространство восприятия каждого непо­средственного человека.

Таким образом философия и рождалась как мысли о том, что определяет непосредственный мир человека, для чего вынуждено делать предположения о большом мире, внутри которого и обнаруживаю я себя, когда на­чинаю познавать. Я исходно есть мирок, вложенный в больший мир. Но и тот мир, когда я начинаю о нем задумываться, вероятно, вложен еще в больший мир.

Когда про человека в рамках античной философии говорили, что он микрокосм, подобный макрокосму, то имелось в виду не примитивное приравнивание тела с его частями к частям в устройстве мироздания. Хотя и такое прямое приравнивание свойственно народной культуре, достаточно вспомнить Голубиную или Глу­бинную книгу Древней Руси. Но действительное при­равнивание человека к миру оправданно, если понять, что кроме тела и его устройства я еще и ношу в себе Образ мира, сотканный из моих восприятий.

Но восприятия воплощаются в образы, а образы в определенной мере вещественны, хотя против это­го философия постоянно воевала, пытаясь сохранить полюс идеальности в этом мире. Идеальность, то есть невещественность, тоже существует, но ее границы на­чинаются дальше образов или идей. Образы столь же вещественны, как и души. В тонком смысле, конечно. Но это значит, что человек познающий имеет как бы два тела: то непосредственное, что мы осознаем собой, и большое, в котором отражен мир.

И оба весьма вещественны, хотя и разных плот­ностей. Но плотность тела мира достаточно велика, чтобы оказывать воздействие на мои действия, то есть управлять моим физическим телом или телью, как его называли в старину. Тель по понятиям мазыков — это вещественная составляющая тела.

Однако ни идеальное, ни даже образы не в си­лах оказать воздействие на тело сами по себе. Не­обходимы какие-то средства, которые вызовут в те­лах движения. Современная наука избрала называть это на иностранный лад организацией, и обозначи­ла вещество тела плюс его устройство словом орга­низм. Любому естественнику очевидно, что само по себе вещество не способно на поведение. Поэтому если говорить по бытовому, то мы теперь «зна­ем», что существует, а что не существует. И знание это никак не выводится из нашего личного опыта, как не выводилось из опыта ни то, что земля плоская и сто­ит на слонах, ни то, что она круглая и вращается во­круг солнца. Все эти знания вводятся в наше сознание как мнения и поддерживаются там лишь авторитетом определенного сообщества.

Для большинства людей души существуют, но это такое же знание, как и то, что души нет для других людей. И те и другие просто «знают» такие вещи. И ни одна теория познания не в силах существовать без предварительного философского обоснования самой возможности познания. Обоснования же эти рождают­ся из попыток объяснить то, что наблюдается в опыте, но из опыта объяснено быть не может. Для объяснения многих вещей приходится выходить за рамки того, что вмещается в пространство восприятия каждого непо­средственного человека.

Таким образом философия и рождалась как мысли о том, что определяет непосредственный мир человека, для чего вынуждено делать предположения о большом мире, внутри которого и обнаруживаю я себя, когда на­чинаю познавать. Я исходно есть мирок, вложенный в больший мир. Но и тот мир, когда я начинаю о нем задумываться, вероятно, вложен еще в больший мир.

Когда про человека в рамках античной философии говорили, что он микрокосм, подобный макрокосму, то имелось в виду не примитивное приравнивание тела с его частями к частям в устройстве мироздания. Хотя и такое прямое приравнивание свойственно народной культуре, достаточно вспомнить Голубиную или Глу­бинную книгу Древней Руси. Но действительное при­равнивание человека к миру оправданно, если понять, что кроме тела и его устройства я еще и ношу в себе Образ мира, сотканный из моих восприятий.

Но восприятия воплощаются в образы, а образы в определенной мере вещественны, хотя против это­го философия постоянно воевала, пытаясь сохранить полюс идеальности в этом мире. Идеальность, то есть невещественность, тоже существует, но ее границы на­чинаются дальше образов или идей. Образы столь же вещественны, как и души. В тонком смысле, конечно. Но это значит, что человек познающий имеет как бы два тела: то непосредственное, что мы осознаем собой, и большое, в котором отражен мир.

И оба весьма вещественны, хотя и разных плот­ностей. Но плотность тела мира достаточно велика, чтобы оказывать воздействие на мои действия, то есть управлять моим физическим телом или телью, как его называли в старину. Тель по понятиям мазыков — это вещественная составляющая тела.

Однако ни идеальное, ни даже образы не в си­лах оказать воздействие на тело сами по себе. Не­обходимы какие-то средства, которые вызовут в те­лах движения. Современная наука избрала называть это на иностранный лад организацией, и обозначи­ла вещество тела плюс его устройство словом орга­низм. Любому естественнику очевидно, что само по себе вещество не способно на поведение. Поэтому предполагается, что поведение — это свойство высо­коорганизованного вещества.

При этом как-то упускается, что в этом уравнении вещество все равно остается равным веществу. И зна­чит, все то, что свойственно высшим животным, вроде человека, — это плоды усложнения. Иными словами, вещество, конечно, прах и грязь, но вот если его хоро­шенько перемешать, нарушив однородность, и внести определенный уровень сложности, то внутри сложно­сти появляются странности в проявлении вещества. Очевидно, именно так и рождается разум.

Тем самым естественнонаучная гипотеза организа­ции или усложнения внутреннего устройства вещества оказывается не менее гипостазированным понятием, чем предположении о боговдухновении. И даже если принять ее, то стоило бы создать особую науку не о ве­ществе, а о Сложности как таковой, поскольку именно Сложность оказывается носителем разумности.

Впрочем, чем не еще одно имя для бога?

Все это рассуждение есть пример как раз того, как философ начинает строить гипотезы о том, что выходит за рамки его непосредственно воспринятого в опыте мира. Без таких домыслов многое остается непонятным, а мои знания — не более, чем правящи­ми мнениями. И единственный способ убедиться, что предположения верны, это так увязать их со своей жиз­нью, чтобы они стали ее объяснительным принципом, то есть, попросту, объясняли все, с чем я сталкиваюсь и позволяли строить образы будущего и моих действий в этом будущем. Успешных действий!

Как этого добиться?

Описать как можно качественней то, что доступно в непосредственном опыте, разделив на две части: то, что сомнений не вызывает, и то, что вызывает вопросы, поскольку изнутри моего мирка не объяснимо.

То, что несомненно, сделать основанием, объ­явив познанной частью мира, и расширять его, пока не будет познан весь мир. В действительности, рас­ширение происходит более узкими шагами: каждый раз до того объема мира, который будет достаточен подросшему человечку и человечковству. Древняя мифология отразила это в мифах о первовеликанах, вроде Пуруши, Паньгу, Имира и, вероятно, нашего Мира, которые, подрастая, раздвигали Землю и Небо, тем самым творя пространство для существования живых существ.

Для бытового счастья не нужно знать слишком много, во многознании много и печали! Как раз лиш­ние знания и сопутствующие ему проклятые вопросы и лишают человека блаженного неведения. Для сча­стья достаточно знать лишь свой мирок, но так, что­бы быть в нем хозяином. Философы всегда жертвовали бытовым счастьем ради вопросов, выходящих за рамки понятного и обжитого мирка. Так родилась гносеоло­гия — первая теория познания.

Собственно говоря, это слово довольно позднее, думаю, созданное в веке девятнадцатом, но не раньше восемнадцатого. Но создано оно для обозначения того, что еще в рамках греческой и любой другой древней философии относилось к самому искусству познания.

И очевидно, что гносеология существовала тысячеле­тия, не зная, что называется гносеологией.

Вся философия всегда делится на две части: позна­ние и его плоды, что принято называть гносеологией и онтологией. Ничего иного в философии нет и не мо­жет быть, но эти простые части слишком просты, что­бы за их счет можно было кормиться. Поэтому фило­софия уже давно имеет очень сложную структуру, куда входят самые разные дисциплины, вроде аксиологии, логики, эстетики, философии природы, социальной философии...

Есть только онтос и гнозис, бытие или в широком смысле мир, и его познание человеком. На самом деле есть еще и праксис, то есть использование найденно­го в жизни или проверка жизнью, но он-то как раз за рамками философии. Впрочем, праксис вполне можно рассматривать как одну из частей гносеологии.

Все остальное — усложнение орудий или упроще­ние жизни исследователя. В итоге частных дисциплин становится в философии так же много, как и в бюрокра­тии, что, как всегда, приводит к тому, что даже акаде­мики не в силах удержать в голове всю картину фило­софской науки целиком. Так рождается мутная водица философской науки, которая всегда признак того, что явление изжило себя.

И в девятнадцатом веке гносеология, как чисто фи­лософский способ познания действительности, изжи­вает себя, и постепенно заменяется на эпистемологию, как способ научного познания. Естественно, это про­исходило потому, что естественные науки подымались и отодвигали старых богов. Философия, которая когда- то вмещала в себя все науки, была сброшена с престо­ла, и царицей наук стала физика. А физике больше под­ходила эпистемология...

С тех пор философы имеют право играть в свои гносеологические игры на окраине того мира, где де­лаются настоящие дела и деньги. Их не уничтожают, но и не впускают в главную жизнь. А философы зави­дуют. .. что рождает вопрос: насколько они философы? И почему теперь деловой человек не прислушивается к словам философа, как в старину он прислушивался к словам мудреца?

И опять миф: и в старину никто к философам не прислушивался, и в старину, если и прислушивались, то к мудрецам, а не к любителям мудрости. А мудре­цы встречаются там, где жизнь, и их точно нет среди любителей мудрости. Это просто разные классы: лю­бителей мудрости и мудрецов. Любитель мудрости по определению еще не перешел в тот класс, где к нему должны прислушиваться. Он еще только учится.

Эпистемология — это та теория познания, которая обслуживает современную науку. А это значит, что эпистемология обслуживает технологию естествозна­ния. Это не плохо, даже хорошо, потому что при том влиянии и объеме деяний, что взвалила на себя наука, без теории она не справится. Эпистемологию можно считать философией науки.

Оставшуюся в прошлом гносеологию стоит связать с предшествующим способом мышления, который сейчас стал непопулярным и считается поверхностным. Возможно, это и верно, посколь­ку большинство предположений, сделанных фило­софами древности, оказались весьма далекими от действительности, как мы теперь ее знаем. Поэтому гносеологию я бы назвал собственно философской теорией познания.

Но философия той поры, как мы обнаруживаем ее в Древней Греции, это определенно преднаука, уже изрядно оторвавшаяся от своих корней. Платон по­стоянно описывает, как Сократ увязывает свои фило­софские рассуждения с мистериями Агр и Элевсина, но самих мистерий в философии Сократа уже нет. При этом мудрость, скрытая в мистериях вдохновля­ла его и, вероятно, заложила корни всей европейской философии.

Поэтому вполне оправданно говорить и о предше­ствующем научной и философской теориям познания этапе. Человечество не на пустом месте научилось ду­мать и развило науку. Было время, когда люди видели мир иначе и познавали его другими способами.

Именно этому состоянию познающего разума соответствует Ведогонь. Возможно, его название от­ражает не только связь с Ведами, но и время, когда эта теория познания была правящей на Земле. Во вся­ком случае, в той части нашего мира, из которой мы с вами вышли и разошлись индоевропейской языко­вой общностью.

Состав человеческий

То, что сейчас называют организацией, в старину называлось составом. Причем в составе человека раз­личали грубые и тонкие части. К грубым относилось как раз то, что на сегодня и составило предмет нау­ки — вещество, анатомия и физиология. Да и то, лишь та физиология, что прямо связана с жизнедеятельно­стью тела физического. Однако даже тел у человека не­сколько. А значит, и физиологий тоже.

Поскольку любая научность требует точного рас­суждения, создателям естественнонаучной гипотезы пришлось жестко ограничить себя теми рамками, ко­торые они сами установили. Если в рамках философии познание было делом ума, то в рамках естественно­научных оно может быть только делом вещества, по­этому ум был приравнен к мозгу. И думаем мы теперь мозгом. Соответственно, никакое познание без мозга более невозможно.

Мозг же воспринимался да и воспринимается уче­ными как биокомпьютер. Но компьютер по определе­нию заложенному в названии, может считать и обсчи­тывать. И то, как он это делает, потрясло и продолжает потрясать. А с потрясением рождается преклонение пе­ред «умственными» возможностями компьютера, что непроизвольно перерастает в преклонение перед ком­пьютером, как искусственным умом или интеллектом.

Все это хорошо и выглядит как-то допустимым, пока не приходит мысль взглянуть на компьютер философски, а именно с точки зрения теории познания: а может ли компьютер познавать? И тут вдруг очарова­ние рассыпается: чтобы познавать, нужен некто, субъ­ект, я. Без познающего Я любой компьютер, включая мозг, лишь орудие.

Это настолько очевидно, что надо либо признать, что нечто во мне существует за рамками вещества, либо извернуться и придумать вопрос, который оття­нет признание краха. Например, поставить себе задачу, найти Я в веществе.

Задача эта чрезвычайно сложна даже в постанов­ке, потому что все обычные вещи, воплощенные в ве­ществе, могут быть локализованы и даже выделены хирургически. В отношении Я наука на сегодняшний день может лишь неуверенно намекать, что оно связа­но со всем мозгом, что приходит в противоречие с тео­рией локализации функций в морфологических частях мозга.

В общем, одно спасение все в той же сложности: все функции в веществе, а Я — в сложности, в орга­низации... А иными словами, все, что попроще, в теле, а всякие сложные вещи, как бы за рамками тела, не­сколько сами по себе. В сущности, это и верно: именно так и видел состав человеческий народ. Что-то в теле, что-то в пространстве тела, но не в веществе, а что-то и за телесными рамками, и вообще, может от тела быть отделено и осваиваться независимо. Для тех, кто из тела выходил, это очевидность.

В общем, не буду вдаваться в споры с физиоло­гией. Это прекрасная наука, чрезвычайно уместная и полезная на своем месте, то есть в части описания телесной работы. Но психологу она дает только одно: ощущение границы, за которой начинаются чужие поля. В любом случае, у психологии свой предмет.

В этой же работе я даже не обосновываю права пси­хологии, я просто рассказываю, как то же самое видел народ в рамках древней науки, называвшейся ведого- нью. Эти народные взгляды можно посчитать одной из гипотез. Но чтобы их отвергнуть, необходимо доказать, что эта гипотеза неверна. А она может оказаться и вер­ной. И это тем важнее, чем сильнее развивается кризис научной психологии, и чем больше разрыв между ее фундаментальной теорией и прикладной работой.

Итак, физиологический взгляд из вещества за почти двести лет упорной работы, так же не приблизил физи­ологию к описанию человеческого Я, как психологию к прикладным наукам. Поэтому приходится усомниться в исходной гипотезе естествознания, что есть только вещество и его усложнение, и начать иной поиск. Для начала, к примеру, вернуться к древним воззрениям на природу человека, допустив, что в головокружении от успехов молодая естественная наука выплеснула много детишек вместе с мыльной водой.

Ведогонь — это как раз один из таких утерянных путей, который не только существовал задолго до на­уки, но и, насколько я могу судить, позволял достигать поразительных результатов.

Ведогонь — это искусство познания, но за преде­лами того, с чем хорошо справляется наш обычный, дневной разум. Для познания в иных условиях и иных мирах, необходимо иное тело и свобода от тех шор, ко­торые накладывает на разум привычная жизнь.

Поэтому люди, осваивавшие Ведогонь, создавали себе особое тело, называвшееся ведогонцем, и учились путешествовать в нем. В действительности, это выра­жение не совсем точное. Это тело уже есть у каждого, оно вложено в привычное тело и даже как-то работает. Но оно как бы неразвито, пребывает в зародышевом со­стоянии. Поэтому мазыки звали его тенью ведогонца или Кощеем, то есть рабом.

Ведогонца надо вернуть к жизни и освободить. Но для этого придется увидеть себя и свои тела иначе. В сущности, это и есть состав человека, который надо научиться видеть, отчетливо различая, какая из его ча­стей действует, когда я что-то делаю.

Часть этого состава очевидна, о части я рассказы­вал в других работах. Это тело физическое или тель, сознание и душа. Уже в перечисленном мы имеем три тела и связывающие их среды. Тела эти соответствуют разным мирам, в которых мы привыкли жить. Тель — в условиях Земного мира. Личность, как тело создан­ное из образов сознания, в условиях общественных миров. И Душа, живущая на Небесах, что проще на­звать Миром души. Эти тела очевидные, и мы легко различаем их.

Но есть и промежуточные состояния и миры. Так, сознание, как среда обеспечивающая душе возмож­ность воплощения и жизни в плотном теле, создает не только Образ мира, чтобы мог работать разум, но и об­раз тела. Причем, такой плотности, что он может прямо воздействовать на нервную систему, чтобы управлять телесным движением. Плотность его настолько высока, что это тело, полностью повторяющее тель, становит­ся почти самостоятельным, и даже иногда сохраняется, после смерти. Именно его зовут призраком и видят как приведения.

Призрак — это тело-среда, обеспечивающее вопло­щение со стороны плоти. Но есть и такая среда, кото­рая должна обеспечивать воплощение со стороны Не­бес. И если призрак должен в своем устройстве иметь возможность для общения души с нервной системой и управления ею, то небесное тело должно иметь воз­можность обеспечивать связь души с тем миром, отку­да она пришла. Это тело имеет свою анатомию и свои возможности. И возможности эти, если вдуматься, как раз связаны с иными мирами.

Мне думается, что древние, то ли с чьей-то под­сказки, то ли путем углубленного самонаблюдения, сумели когда-то рассмотреть устройство этого небес­ного тела, и так родилась йога с ее чакрами и нади. Во всяком случае, нечто подобное знали о ведогонце и те мазыки, с которыми мне довелось столкнуться. Конеч­но, их знания сильно отличаются от описанного в йоге, но и китайцы видят тонкие устройства человека не так, как индусы. Очень похоже, что каждый народ сумел рассмотреть в своей темноте лишь ту часть слона, ко­торую ощупал...

Тем не менее, состав человека включает в себя не­сколько тел и все они вполне необходимы, если принять, что их видение мира верно. Необходимы и обоснованы с точки зрения тех задач, что решают. И если мир та­ков, то без овладения всеми этими телами, человек не просто недоразвит, он — всего лишь зародыш, потен­циал того, чем может быть. Вероятно, мы еще далеко не бабочки, которыми сотворены...

Устройство телесного состава

У человека множество составов. Народная куль­тура может говорить о костном составе или телесном. Может говорить и о тонком или духовном составе. Я в данном случае рассматриваю только телесный со­став. И сначала лишь то, из каких тел составлен че­ловек. Но нельзя забывать, что у каждого из тел есть и свой состав и свое устройство. Пока речь идет об устройстве человека с точки зрения тел, которые его составляют.

Итак, с телью или телом физическим все более или менее ясно. Во всяком случае, наука уже давно его из­учает и считает своим предметом. Вероятно, с точки зрения анатомии тело изучено уже неплохо. С физио­логией все обстоит хуже, но сделано тоже немало. Хотя в части нейрофизиологии наука еще топчется где-то в начале пути и выглядит довольно беспомощной.

Это объясняется тем, что для действительного познания какого-то явления, его надо изучать во вза­имосвязи с цельным. Иначе говоря, в человеке нельзя до конца понять одну часть, если не видеть, как она зависит от всего остального или как она используется чем-то другим. Так и нейрофизиология, описывающая работу нервной системы как фюзиса, то есть вещества, верна, если есть только физическое тело. Но если есть душа и все переходные среды между ней и телью, ни о какой полноценной картине нейрофизиологии не мо­жет быть и речи. Эта наука просто не знает, для чего и как предназначена нервная система.

Мазыки, кстати, знали о нервной системе, хотя и по-своему, не анатомически. Называли они ее телом боли и умели оказывать прямое воздействие. При этом, конечно, они не видели нервы анатомически и, возмож­но, даже не подозревали о них и их роли. Все, подобное сосудам и нервам называлось у наших предков жила­ми. Но они видели нечто, отражающее саму работу не­рвов, как бы некую среду, в которой разворачивается нервный сигнал и передается воздействие на мышцы.

Я долго думал, что это Тело боли есть некая аб­стракция или что-то совершенно мистическое, пока однажды не понял, что в нервной системе нет ничего, кроме боли. Нервный импульс — не более чем элек­трический разряд. И воздействует на мышцу он только одним образом — совершая укол, вызывающий мы­шечное сокращение. При этом то, что сам разряд те­чет внутри проводника, то есть нерва, не значит, что вокруг этого проводника не разливаются соответству­ющие поля и напряжения. И точно так же, как можно вызвать электрический разряд внутри провода, наве­дя его снаружи, так же можно вызвать и нервный им­пульс, воздействуя на саму электрическую среду нерв­ной системы.

Предполагаю, что нейрофизиология и физика еще не проверили эту гипотезу только потому, что не ви­дят человека цельно. Иначе говоря, зашорены анато­мическими представлениями. Что, однако, необходимо заметить, так это то, что выражение тело боли — ус­ловность. Никаким действительным телом, отдельным от тели, оно не является. Оно лишь похоже на тело внешнее, поскольку повторяет очертания и заполняет насквозь.

Это не значит, что другие тела такие же условно­сти. Некоторые из них вполне отделимы от тели, как душа, к примеру, которая считалась мазыками всего лишь тонкой оболочкой для духа и Я.

Однако есть еще одно странное тело, про которое даже нельзя уверенно сказать, отделимо оно или нет. Это личность. По всем признакам, кроме грубой веще­ственности, личность — это тело, созданное для вы­живания в особых общественных мирах. Собственно говоря, оно обладает даже грубой телесностью, в том смысле, что использует тель, чтобы взаимодействовать с другими телами. Для этого она меняет образ тели, заставляя ее худеть или толстеть, и рядит в подходя­щие одежды, как куклу.

При этом личность лишь накладывается на тель, не сливаясь с нею. Она — всего лишь образ, точнее, огромный набор образов. При этом главное в ней — не внешность, а поведение. Существует немало про­изведений о том, как у человека меняется личность. И люди, глядя на прежнее тело, перестают узнавать чело­века. Тело телом, а личность важней. По крайней мере, для общения с другими людьми. Именно телом обще­ния она и является.

При этом несомненно, что личность более тонкое тело, чем тель. И вот чудо из давно известных: тонкое правит грубым. Не только в том смысле, что личность гоняет физическое тело, как хочет. Она даже способна менять тела. Это не так просто заметить в жизни, но сам факт, что тело, когда сменилась личность, пере­стает быть прежним человеком, означает, что приди к тебе умерший в другом теле и начни вести себя узна­ваемо, ты тут же признаешь его. Только спросишь: ты изменил внешность? Сделал операцию?

Сделать операцию или просто сменить тело — не имеет значения для того, чтобы остаться прежним че­ловеком. Мы все это чувствуем и принимаем. Значит, главное, суть, существо человеческое не в тели, оно, по крайней мере, в личности. По крайней мере, в ней уз­наваемость, в ней гораздо больше настоящих черт того, кого мы знаем.

Однако, не все. Естественнонаучная гипотеза ка­стрировала мозги не только ученым, но и художни­кам. Поэтому мысль о смене тел довольна часта в их произведениях. А вот мысль о смене личностей пока еще никак не разработана. Не в том смысле, что в зна­комом теле проявилась другая личность. Если вы вду­маетесь — это всегда лишь смена тел: другая личность захватила это тело. Я же говорю о том, как распознать того, у кого сменилось и тело, и личность. Узнали бы вы своего любимого, если бы он пришел к вам после ги­бели не только в другом теле, но и в другой личности?

Наша современная психологическая культура так низка, что естественный ответ не глубже, чем: а как узнать человека, если в нем все изменилось?! В дей­ствительности же, прямо сейчас, когда вы его видите, вы видите не только тело и личность, но и его душу. Тело — скафандр для выживания в земных условиях, личность — такой же скафандр для выживания в ми­рах-сообществах. Но внутри этого двойного скафандра мы все время видим настоящего человека.

Сменить тель, условно говоря, не сложно, взял и вселился в чужую плоть. Чтобы сменить личность, надо внутренне отказаться от тех сообществ, где ты жил раньше. К примеру, ты был деловым человеком или художником, и все привыкли к тебе такому. Но ты попал в тюрьму или на войну и научился там жить. Более того, решил жить здесь. И твоя старая личность стала не нужна, а знакомые не узнают в прежней обо­лочке, ту личность. Но узнают ли они вас?

Безусловно. Другое дело, понравитесь ли вы им в новом теле и в новой личности? Часто, нас любят за вполне внешние качества, например, за телесную кра­соту. Тем не менее, изрядная часть того, что принад­лежало общему понятию обо мне, было проявлениями моей души. Прямо внутри общего восприятия меня и общего представления обо мне.

Вот так, прямо внутри того, что мы привыкли вос­принимать как ощущения наших тел, работают ощуще­ния всех остальных тел, из которых мы составлены. И когда впервые выходишь из тели в призраке, более все­го потрясает именно «телесность» и узнаваемость всех ощущений. Оказывается, я ощущал и воспринимал призраком и ведогонцем постоянно, но не выделял эти ощущения в нечто особенное, не осознавал их. Именно это и есть недостаточность нашей культуры самоосоз- навания. Мы воспринимаем свое сложное устройство как некое нерасчлененное единство, принадлежащее вещественному телу. Соответственно, и все научные гипотезы строятся исходя их такого мировоззрения.

Ясно, что если устройство человека иное, большая часть этих гипотез ошибочна, а истинное познание че­ловека, можно сказать, еще не начиналось.

Душа и ее среда

Душа, если она действительно есть, не может быть идеальной в том смысле, в каком понимается идеаль­ное материализмом. Чтобы воплощаться, то есть посе­ляться в плоть, она должна обладать какой-то мерой вещественности. Пусть самой тонкой, но достаточной, чтобы посредством некой среды сцепляться с телом и его веществом. Точно также и идеи, если принять, что это лишь греческое имя для русских образов, должны обладать достаточной вещественностью, чтобы управ­лять движениями тела.

Собственно говоря, идеальность придумана не Платоном, а как раз теми, кто воевал с ним и пытался его опровергать. Идеальность Платона — всего лишь черта того мира, где живут вечные, не портящиеся идеи. Если в этом мире все стареет, меняется и разрушается, то в идеальном мире идеи сохраняются такими, каки­ми были созданы. Так кажется. И это суть платонизма, откуда развилось представление, что чтобы обладать свойством нетленности, надо не обладать свойствами вещества, поскольку все вещественное так или иначе разрушается.

Это значит, что «идеальность» после платониче­ской философии была чистой абстракцией выведенной из утверждений Платона отрицательным рассуждени­ем: если вещество разрушается, то главное свойство идеального — его неразрушаемость, то есть невеще­ственность. Таким образом идеальность стала неве­щественностью. Что выглядит верным с точки зрения рассудочного рассуждения. Но верно ли это с точки зрения действительности?

Когда Платон говорил об идеях, он говорил о том, что есть, и всего лишь пытался передать какой-то на­личный жизненный опыт. Этот опыт есть у каждого: мы глядим на свою старую игрушку и видим, как вре­мя жестоко обошлось с ней. А в моей памяти она все еще та, с какой я играл в детстве, а мама все еще мо­лодая и веселая... И мне кажется, что вещи этого мира постарели, а вот в образах они все еще прежние, как будто тлен не коснулся их. Отсюда я делаю некое дей­ствие расширения, и переношу обнаруженное свойство на сами образы: значит, идеи не стареют, не меняются от времени, не разрушается. Вот это и становится иде­альностью для философа.

Но что в действительности? Разве вы не каждый день налетаете на то, что забыли что-то? Или не точны в своих представлениях? Что-то упускаете, а что-то домышляете? Не означает ли это, что действительные образы столь же подвержены старению и разрушению, как и вещи, которые они отражают? Очевидность. Но как это примирить с тем, что в моих образах вещь все еще та, что была? Сделать допущение, что за теми идеями, что есть у меня, существует еще целый мир, где живут идеи идей или первообразы. И вот они-то неразрушаемы.

Конечно, можно было просто сделать допущение, что, по крайней мере, те образы, что доступны чело­веку, вполне вещественны, почему и разрушаются. Но допущение иного мира было столь заманчиво, что для оправдания той красивой игры рассудка, что создала неразрушимые идеи, пришлось придумать целый мир неразрушимых сущностей. И началась долгая война философских школ за утверждение тех или иных аб­страктных принципов.

А могло бы начаться исследование действительно­сти. Допущение Платона, что существует мир идеаль­ных вещей, идей, вполне может быть верным. Или не­верным. Но нам не дано это проверить, поэтому об этом можно рассуждать бесконечно и бесконечно загаживать сознание подобных себе. Единственное, что дают подоб­ные споры — это возможность не заниматься тем, что доступно. В итоге у человечества было множество зна­токов идеализма и еще больше его опровергателей, а не­посредственная душевная жизнь до сих пор не изучена.

Основной довод противников души тот же, что и у противников идеализма: мы души не видели! Довод, что говорится, из политических. А если признать, что политик не увидит ничего, что ему мешает победить, то этот подход превращается в простое голосование. Истина голосованием не подтверждается, не утверж­дается и не ищется. Голосованием утверждается лишь правящее мнение. Поэтому я пишу не для политиков, а для тех, у кого есть душа.

И тех, кто выходил из тела, и тех, кто видел души, достаточно много. Еще больше тех, которые не ве­рят в душу, а знают ее по проявлением в себе. Самая простая проверка, это просто ответить на вопрос: так у тебя нет души? Ты бездушен?

Если у вас отвечается возмущением, значит, вам пришла пора обрести культуру душеведения. Нельзя бесконечно заниматься только телом, душа точно так же требует заботы и ухода. Собственно говоря, именно с этого и начинается европейская философия: Сократ требовал от Афинян позаботится о своих душах. За что и был убит. Не такое уж и безопасное дело, обретение культуры душеведения. Наверное, потому что дает свободу, а значит, мешает политикам свободно делать с нами то, что они хотят...

Как бы там ни было, но если у вас есть душа, жела­тельно иметь хоть какую-то науку, рассказывающую, что это такое, с чем его едят, и как не быть съеденным. Для тех, у кого душ нет, написаны горы книг. Пусть будет несколько и для имеющих души...

Итак, мы исходим из того, что у нас есть души, они воплощены, а значит, живут внутри наших тел. И ощущаются нами в виде душевных чувств, позывов и движений. Мы даже можем ощущать их вполне теле­сно, скажем, в груди. Наша культура именно такова: мы неплохо чувствуем душу в груди, но не уверены, когда странные ощущения появляются в голове или, скажем, ногах.

Эти ощущения совпадают и с народными пред­ставлениями о том, что души находятся в груди. Эти же представления связывают душу, с одной стороны, с легкими и дыханием, с другой — с сердцем. Каким- то образом легкие и сердце легче всех других органов отзываются на душевные движения. Возможно, как раз потому, что душа живет именно в их пространстве и взаимодействует с ними напрямую.

Но это прямое воздействие на сердце и дыхание только кажется самым очевидным. Гораздо очевидней то, что если у вас появилось душевное желание, потреб­ность или страсть, вы начинаете их воплощать. Это на­столько очевидно, что мы даже перестаем это замечать, как воздух, как некую среду. Между тем, мы прекрасно знаем, что в исходном состоянии было душевное жела­ние, а потом вы действовали.

Даже в этом описании с очевидностью видны две части: душа с ее позывом и нечто, что работает, чтобы этот позыв удовлетворить. Иначе говоря, если вы хоти­те свою душу найти, ее надо искать во времени Начал, в источнике образов или идей. И идеи эти гораздо про­ще, чем мы привыкли оценивать. Это не «идеи к поли­тической экономии», это простейшие позывы, порывы, движения к чему-то, что стало предметом вожделения. И все они наполнены неким клеем, который заставляет действовать. Мазыки звали его охотой. Очевидно, что в охоте присутствует сила. А значит, она есть во всех образах души, в отличие от абстрактных образов рассудка.

Но что и как забирает на себя исполнение этих об­разов и их воплощение? Очевидно, что для того, чтобы тело начало двигаться и действовать, должны быть об­разы цели и образы действия. И это совсем не такие простые образы, как исходные движения души. Меж­ду телом и душой должно быть нечто, что переведет простые образы души на сложный язык тела. А зна­чит, должно быть и то, что позволит и произвести эту работу, и сохранить созданные образы. Должна быть среда, обладающая свойствами, соответствующими свойствам образов и по своим качествам способная взаимодействовать и с тонким веществом души, и с грубым веществом тела.

Наш народ называл ее парой. Очевидно, потому что она видна глазу как легкое парение вокруг челове­ка. Пара — это среда нашего сознания, обеспечиваю­щая душе возможность воплощения.

Пара

Если мы* хотим, чтобы тело двигалось, мы вы­нуждены использовать образы. Это очевидность: мы движемся в соответствии с задуманным образом. Но тела не движутся сами по себе, их принуждает нерв­ная система. Уколы нервных импульсов заставляют мышцы сокращаться — это все, что они умеют. Таким образом, все наши самые сложные движения — это игра мышечных сокращений. Но эта игра не более, чем отражение игры электрических разрядов, бегущих по нервным путям. В сущности, движение — это пере­вод рисунка электрических разрядов на язык вещества. Вещество и электричество оказываются лишь средами воплощения образов, задуманных душой.

Я не настолько знаю физику, чтобы говорить о ве­щественности электричества. Его принято называть энергией и рассматривать как противоположный по­люс по отношению к веществу. Однако, если придер­живаться научного языка, вещество и энергия — это составляющие материи. А материя и есть вещество с сопутствующими ему явлениями.

Таким образом, если электричество и не есть ве­щество, оно сопутствует веществу, и способно как воз­действовать на вещество, так и порождаться им. В силу этого, мы вполне можем считать электричество одной из тех сред, которые обеспечивают связь между душой и плотью. Это гораздо менее плотная среда, чем само вещество, но она с очевидностью способна с веще­ством взаимодействовать. Другой вопрос: способна ли она взаимодействовать с душой? Похоже, в эту сторону остается разрыв, а электричество — слишком грубая среда.

Итак, электричество способно взаимодейство­вать с веществом, его природа достаточно груба, что­бы воздействовать на живое вещество с одной сторо­ны, и достаточно тонка, чтобы принимать образы из более тонкой среды. Что это за среда? Народ называл ее парой. Вероятно, пару на языке современной науки можно называть полем. Так поле магнита способно вы­зывать движение электрического тока в проводнике. Соответственно, и пара может вызывать движение то­ков в нервных путях. Во всяком случае, необходимость такой среды, которая содержит образы и воздействует на электричество нервной системы, очевидна.

Однако пара не источник образов и даже не их хра­нитель. Она лишь носитель образов, передающая сре­да. Она не способна их создавать сама, для этого ну­жен творец. Тем не менее, пара должна быть настолько «пластична», чтобы образы стали возможны. Иначе говоря, среда, находящаяся между душой и электриче­ством нервной системы, должна обладать свойствами отражать окружающий мир, хранить эти отражения и делать их доступными для использования. Это зна­чит, что у пары, как у среды, должны быть не только свойства и качества, но и некое устройство. Одно это делает пару предметом, достойным очень тщательного и глубокого исследования. При этом надо сразу огово­риться: даже описание пары не сделать в один проход. Необходимо большое послойное исследование, описы­вающее пару с разных сторон, грань за гранью.

Исходное состояние пары мазыки называли Сти­хом. Очевидно, подразумевалось, что это тихое состоя­ние. Тихое в том смысле, что в нем нет образов, нет слов, нет речи. Если человек действует в этом состоянии, а я таких видел, он действует безмолвно, но творит чудеса. Поэтому мне все время казалось, что в этом названии присутствует и намек на поэзию. В том смысле, в каком германская мифология говорит о Меде поэзии.

И если уж продолжить разговор о мифологии, то стоит сказать, что для мазыков работа ума происходит именно в стихе. Ум безмолвен и приводит душу к же­ланному как поток, несущий тебя в половодье. Поток способен обтекать препятствия, искать легкие пути, делать выборы, но он необорим, его не остановить.

С появлением образов рождается речь и разум. Ум и пара остаются внутри них, как основа, они никуда не пропадают, но мы перестаем их видеть с появлением образов. Мы как бы разучиваемся пользоваться парой, поскольку она превращается в сознание.

Вещество или электричество?

Чтобы тело двигалось, необходимо оказать воз­действие на электрическую среду нервной системы. Причем, оказать его надо не беспорядочно, а в соответ­ствии с той задачей, которую надо решить. Иначе гово­ря, у воздействия должен быть очень точный рисунок, который будет однозначно прочитан и переведен в ри­сунок мышечных сокращений. Значит, это воздействие должно вызывать в электрической среде соответству­ющий рисунок нервных разрядов. Как это возможно?

Очевидно, что среда предшествующая электри­ческой, должна содержать образ будущего движения. При этом, если вдуматься, то рисунок разрядов в элек­трической среде — это некая кодировка, а рисунок движения — ее раскодировка. Этот способ описывать явление порождает искушение считать и предшеству­ющий образ неким кодом. Этот искус настолько велик, что породил несколько наук о семантике и семиотике, которые все происходящее с человеком рассматривают в виде культурных кодов. Это модно и увлекло многих. Почему?

История показывает: такой способ описывать чело­века и его окружение рождается в середине двадцатого века вместе с теорией шифрования, кибернетикой, про­граммированием и теорией машинного перевода. И все это укладывается в рамки так называемой компьютер­ной метафоры мозга. Иначе говоря, позволяет видеть мозг очень мощным компьютером, который считает, думает и даже живет за меня. Или вместо меня. Он и есть Я.

Поэтому, если мы приходим к очевидности того, что в электрическую среду должен поступать вполне однозначный образ, чтобы вызвать соответствующее движение тела, и образ этот должен либо порождаться, либо передаваться следующей средой, то средой этой становится мозг. Так кажется. Однако это рассужде­ние неверно: если мозг порождает образы, он не среда, он творец, он и есть Я. Собственно говоря, это и есть основное допущение современных психологии и ней­рофизиологии. Причем, допущение правящее и для большинства совершенно бесспорное. Настолько бес­спорное, что правоверному физиологу общественным мнением сообщества запрещены любые сомнения. Они просто высмеиваются.

Тем не менее, попробую задать несколько вопро­сов. Во-первых, даже если сам мозг не среда, а источ­ник, что же все-таки порождает в нем образы: вещество или электричество? Это вовсе не праздный вопрос, по­тому что именно он определяет, где искать Я или пред­мет психологии. Если вещество первично, то электри­ческая активность мозга есть лишь переходная среда к мышцам тела. Она должна лишь отражать происхо­дящее в веществе и передавать дальше и, в сущности, имеет лишь служебное значение. Но тогда рождается вопрос: как вещество может порождать образы иначе, чем создавая их из атомов?

До того, как этот вопрос задан, сама по себе такая возможность по умолчанию кажется возможной. Поэто­му многие физиологи на нее попадались, предполагая, что найдут в мозге некие энграммы, то есть отпечатки образов в веществе. К сожалению, полтора века поисков нас к этой находке не приблизили. Даже допущение, что нейроны мозга быстро выращивают синапсы, то есть дополнительные связи между клетками, не спасло.

Мозг не является хранителем овеществленной па­мяти. Попытки связывать определенные участки мозга с теми или иными воспоминаниями, так называемая локализация мозговых функций, провалились. Даже физическое уничтожение какого-то участка мозга, от­вечающего за определенное воспоминание, не уничто­жает память. Со временем или при определенных об­стоятельствах она возвращается.

Это значит, что вещество мозга лишь обслуживает память, но не хранит ее. Уничтожение обслуживающего участка мозга на время перекрывает доступ к воспоми­нанию, но саму память не уничтожает. Да и предста­вить себе, какой объем перестройки атомов вещества потребуется, чтобы создавать те образы, что роятся в нашем сознании, невозможно.

Иными словами, сколь ни заманчиво приписать об­разы веществу мозга, теория эта пока подтверждений не нашла. В силу этого ни в нейрофизиологии, ни в психо­логии теория образов не стала частью фундаментальной теории. Эту тему настоящие ученые избегают.

Вещество слишком инертно, чтобы можно было допустить, что клетки мозга перестраиваются с той же скоростью, с какой я думаю. Скорость мысли во­шла в притчи, как веществу угнаться за ней? Электри­ческая среда мозга гораздо подвижней. Она выглядит более предпочтительной в качестве среды — носителя образов. Да это и очевидно, что вещество не может ме­нять себя на глазах, иначе бы сумели наблюдать при­борами. А вот электрическая активность неоднократно наблюдалась как картина быстро меняющихся полей и разрядов. Существует множество приборов, показы­вающих наглядно, как меняются поля при активности мозга. Плохо в этом только то, что эти изменения никак не удается прочитать. Очевидно, что, когда я думаю, мозг меняет состояние своей электрической среды. И это ожидаемо, это так и должно быть, потому что им­пульсы, вызывающие движения мышц, растекаются по нервам именно из мозга. Но отличается ли содержание этой активности от распределения электрических им­пульсов по нервам и по мышцам? И есть еще один недостаток теории электрического Я: электричество полностью пропадает, если щелкнуть выключателем. Это значит, что оно не может хранить память. Оно может лишь поддерживать и передавать образ, но не хранить его. Более того: электрическая сре­да не только должна обнуляться, то есть терять всю па­мять после выключения, она еще и не может иметь два образа одновременно. Один должен вытеснять другой.

Теория мозгового Я могла бы сработать при ор­ганичном сочетании вещества и электричества. Элек­тричество хорошо могло бы передавать образы, а ве­щество их хранить. Но вещество не хранит образов, а электричество, похоже, не передает их. Оно передает лишь некий код, в который переводятся образы. И код этот двоичный, потому что электричество — чрезвы­чайно негибкая среда, если вдуматься: оно не может изгибаться, оно не хранит следы воздействий, оно либо есть, либо нет — плюс и минус, единица и ноль. В точ­ности, как в компьютере. И если образы существуют в электрической среде, они должны быть двоичными, то есть записанными определенными кодами.

Код весьма удобен, когда надо всего лишь вовремя кольнуть мышцу разрядом, чтобы она начала сжимать­ся, просто подай плюс. Но как с помощью нулей и еди­ниц описать семью во время новогоднего праздника? Или ночную рыбалку под звездопадом? Какой уровень сложности кодов должен быть, чтобы передать те об­разы, что рождаются у нас?

Мозг выглядит прекрасным инструментом для перевода образов в двоичный код нервной системы и управления электрической средой тела. Но для тво­рения образов он слабоват. Тем более это очевидно для тех, кто выходил из тела и при этом продолжал думать и осознавать себя самым привычным образом.

Для того, чтобы творить и хранить образы, нуж­но не орудие, а среда, обладающая соответствующими свойствами и объемом. Очевидно, это сознание. Друго­го имени наш язык не знает.

Прикладная психология

Моя задача — найти для научной психологии воз­можность прикладной работы. Но возможность эта должна быть не доказана и не обоснована, она должна быть увидена, даже рассмотрена. Это значит, что речь идет не о словах, не о способах объяснять, а о наблюде­нии за природой человека.

Возможно ли оказать душевную помощь человеку в жизни? Безусловно. Сами люди, запутавшись в своих сложностях, однажды высвобождаются из подобных ловушек? Конечно. Нам, наблюдающим за мучения­ми других со стороны или с высоты своего жизненно­го опыта, очевидно, что для решения многих «непре­одолимых» задач нужно всего лишь поменять что-то в себе, в своих знаниях о мире или в самооценке? Да, мы все не раз испытывали это.

Почему же научная психология не может оказы­вать такую помощь? Почему просто опытный или стар­ший человек может помочь в жизненных сложностях, а наука — нет?! Две причины: во-первых, она и не стави­ла себе такой задачи, во-вторых, наша психология — это наука о теле, о веществе, а не о душе.

Теория высшей нервной деятельности и условных рефлексов — это наука завтрашнего дня, наука будуще­го, объясняющая, как делать киборгов — биороботов, на основе знаний о телесном устройстве человека. Это увлекательно и это вызов для научных мозгов: сегодня творить завтрашний день. Но что же с человеком?

В отношении человека наука обходится прин­ципом разумной достаточности. Что хочет человек: есть, не болеть, развлекаться, не слишком напрягать мозги и тела. И вот для него создаются огромные отрасли производства пищи, лекарств, технических удобств и развлечений. А наука обеспечивает эти отрасли технологиями, творя искусственный рай на Земле.

Душа оказывается лишней в этом уравнении. Её можно не учитывать, лишь бы люди покупали про­дукты технологии. Таким образом создается колос­сальная погруженность в вещество. Голод исчезает из жизни современного человека, а с ним и необходи­мость думать об устройстве этого мира. Достаточно думать, как продать. В итоге практическая психология тоже разрабатывается как вид товаров, а не как вывод и разворачивание фундаментальной теории. А ценятся практические психологии именно по тому, как хорошо покупаются рынком.

Вероятно, это какая-то ловушка, и однажды чело­вечество будет наказано, за естественнонаучность. Как Советский союз был наказан за коммунизм. Но меня это не пугает. Мне важно лично для себя понять, как устроен я сам, а значит, какова действительная приро­да человека. Поэтому я задаю вопросы и не пропускаю того, что вызывает сомнения.

Психофизиология, строящая себя как ВНД — Тео­рия Высшей Нервной Деятельности казалась удобной объяснительной теорией век назад. Но за столетие она так ничего и не объяснила, и ни один практический психолог не работает с рефлексами или электрической работой мозга. Чтобы помочь человеку, этот уровень погружения в человеческую механику оказывается из­лишним. Как излишне, сказав человеку: возьмите кни­гу, — начать описывать, как при действии взятия надо сгибать суставы пальцев.

Есть вещи, лежащие выше и ниже уровня действи­тельной психологии. Действительному психологу не надо знать, как идут процессы пищеварения, как осу­ществляется внутренняя секреция, как протекает элек­трическая активность мозга. Это все уже решено для него самим телом. Ему достаточно знать, что это есть и обеспечит то, что ожидается. А ожидаются простые в силу своей обычности вещи. Какие?

Их множество. Но к психологу люди приходят не затем, чтобы научиться, к примеру, двигаться или по­лучать наслаждение от пищи и зрелищ. Они приходят, чтобы быть успешными, чтобы быть не хуже, чтобы побеждать, чтобы избавиться от позывов к смерти или бегству в наркотики и алкоголизм. Если мы вглядим­ся и вдумаемся, то сможем вывести некие обобщения: к психологу идут ие затем, чтобы делать простые или особенные вещи, к нему идут за тем, чтобы быть как все и за самосовершенствованием.

Это значит, что вся предыдущая жизнь до того, как человек пришел к психологу или психологии, была со­зиданием из себя полноценного человека, для чего про­изводилось постоянное сравнение с другими людьми. Если сравнение показывает, что у тебя все хорошо, ты такой же как все, ты успешен — психология не нужна. Но если ты во время множественных взаимодействий с другими людьми обнаруживаешь, что в чем-то не­полноценен, то идешь лечиться.

В зависимости от недостатков, в мире людей су­ществуют три вида целителей: если болеют тела — это врачи, если не хватает ума — учителя. И есть то, что может исцелить только душевед. Это болезни души. Медицина с этим не справляется, психиатры лишь изолируют своих пациентов от общества, что­бы они ему не мешали — либо во внешних камерах, закрывая в психушках, либо во внутренних — с по­мощью химии.

Психолог нужен тогда, когда тело здорово и знаний о мире и жизни хватает, но что-то не ладится, ты не так счастлив или успешен, как хотелось бы. Тогда нужен кто-то, кто сумеет наладить нашу душевную жизнь. Психолог — это отладчик. Но ему нужна наука. И она никак не выводится из механики человеческих тел, даже из электромеханики. Для отладчика достаточно знать, что эта механика есть и она работает. И пусть ее неисправностями занимаются другие.

У психолога свой предмет. Он лежит там, где ты страдаешь от неспособности быть счастливым и успеш­ным. По крайней мере, в начале этого достаточно. Но если вглядеться, и счастье и успешность определяются взаимодействиями и взаимоотношениями с другими людьми. Причем, с механической, то есть с телесной точки зрения, у большинства все в порядке. А у кого не в порядке, те точно знают, к какому телесному вра­чу обращаться. Успешность и счастье определяются не телом и не его механикой. Это иной предмет.

А что оказывается ущербным у тех, кто не смог достичь счастья или успешности? Ответ может быть многоуровневым. Но вначале достаточно рассмотреть нижний слой: неверные поступки, неверные знания, неверные понятия, неверные способы выражения сво­их душевных движений и чувств.

Еще раз повторю: в этой задаче множество слоев и уровней, но их нельзя схватить за один раз. Поэто­му иду по слоям, и первый слой — это то простран­ство, где происходит перевод внутренней жизни в телесные проявления. Именно его принято называть сознанием.

Сознание и его потери

Это слово явно означает нечто, несущее в себе зна­ния. Мазыки так и говорили, это обозначение пары, когда в ней появляются образы, в которых только и мо­жет храниться наше знание.

Очевидно и то, что сознание проще наблюдать, чем пару, точнее, пару проще видеть в состоянии сознания, чем стиха. Впрочем, мы не видим ее, просто догадыва­емся о ее присутствии по косвенным признакам. Соб­ственно говоря, мы и образы-то не видим, мы видим лишь их проявление в виде поведения и его отсутствия при потерях сознания.

Но что мы теряем, когда теряем сознание, вопрос очень не простой и далеко не очевидный, поскольку со­вершенно непонятно, где находится то самое Я, кото­рое ощущает себя без сознания при виде бесчувствен­ного тела. Тело-то точно без сознания, а Я? Быть может Я в это время без тела?

Этот вопрос действительно прост только по оче- видностям: вот был перед тобой человек, и у него опре­деленно было сознание. А затем ты его ударил, и после этого начинаются очевидности: он упал, и у него нет сознания. Но если попробовать быть точным? Тогда описание будет несколько иным: ты ударил человека по телу, тело упало и лежит без сознания. А где созна­ние и где человек, потерявший тело?

Старый мазыка, обучавший меня рукопаши, объяс­нял мне, что когда мы вырубаем человека ударом, он не теряет сознание. Мы вышибаем ударом душу из тела. Если удар слишком силен, то она может отлететь на­всегда, и это тоже очевидность. Но обычно мы выбиваем ее недалеко, и она через некоторое время находит свое тело и возвращается в него вместе с сознанием. Тогда я спросил его: как ударить по телу, я знаю, а как уда­рить по душе? Он рассмеялся и сказал, что все так или иначе умеют бить по душе и делать друг другу больно, но не кулаком. Кулаком по душам не бьют. Но можно на­учиться бить не кулаком. Бойцы же действительно бьют по телам, и бьют так резко, что тело вылетает из челове­ка так, что душа не успевает заметить, что произошло.

На это я тоже возразил: почему же я при этом не помню себя, висящим над телом? Это с непривычки, — ответил он, — однажды ты научишься.

  • Научишься чему?

  • Обходиться без тела.

Это были основы ведогони: сознание не теряется, оно остается вместе с душой. Теряется тело. И то, что человечество знает под именем призраков и привиде­ний, это как раз души, потерявшие тела, но не сознание. Они прекрасно помнят те вещи, из-за которых оста­лись в этом мире развоплощенными и излагают свои истории тем, кому удается с ними поговорить. Причем довольно часто они требуют помощи, например, мести или захоронения останков, после чего уходят в мир душ. Рассказы о подобных вещах хранит этнография любого народа. Наука относится к таким рассказам как к выдумке, но только потому, что так удобно. Уж слиш­ком подобные истории разрушают удобную естествен­но-научную картину...

Однако слишком много людей сталкивалось с по­добными вещами лично, чтобы их можно было замол­чать. Поэтому однажды их придется осмыслить, тем более, что они укладываются в очень цельный образ иного мира, чем наш. И этот мир весьма привлекате­лен, потому что в нем есть душа.

Впрочем, меня долго смущало то, что после поте­ри сознания люди не помнят, что с ними происходило в это время. Все с очевидностью соответствует пра­вящим естественнонаучным представлениям: чело­век — это тело, при потере сознания у него... кстати, что с ним происходит в это время? Я не видел ни одной работы физиологов об этом, но предполагаю, что они исследовали подобные состояния. Во всяком случае, они постоянно следят за электрической активностью мозга тех, кто в коме. И она есть!

Правда, когда человек возвращается в сознание, она меняется! Иными словами, сознание — не электриче­ская активность, но оно ее меняет. Кажется, этот факт даже не пытались осмыслять. Но выход из комы отме­чается изменением электрической активности мозга, что означает не возвращение сознания в кусок плоти, а возвращение души в тело. С душой возвращается и сознание. Однако сохраняется вопрос, почему мы этого не помним? И он кажется чрезвычайно сильным дово­дом против. Так ли это?

Начну с простого и работающего и в рамках естествознания научного приема: если исследование какого-то явления не велись полноценно, или совсем не велись, стоит признать, что это явление существует, но еще не понято. Что не означает, что и не будет поня­то, когда будет исследовано. Во-вторых, стоит создать описание явления, исходя из того, что мы о нем уже знаем. А мы кое-что определенно знаем.

Во-первых, мы не помним и своей жизни до во­площения, то есть вне тела. Это является одним из важнейших доводов естественников против души: все развивается внутри тела, как усложнение его организа­ции. Однако это лишь гипотеза. И если душа есть, она неверна. А поскольку я проверяю противоположную гипотезу о том, что душа есть и естественно то, что исследуется с ее учетом, то я вынужден принять этот факт как часть естества.

Иначе говоря, то, что мы не помним себя до вопло­щения во время пребывания душой, является частью нашей природы и естественно предусмотрено ею. За­чем и как — предмет для исследования. Второй довод из личных наблюдений: когда не просто теряешь со­знание, а осознанно выходишь из тела, первое время твое восприятие ограничено. Я, например, ничего не видел, просто висел в воздухе в темноте, зрение не включилось. Про слух ничего не могу сказать, просто не обратил на него внимание, так был потрясен. Но точно помню, что меня развернуло относительно тела в пространстве, и я висел поперек его. Значит, какие- то ощущения сохранились, и сохранилось сознавание себя и способность думать.

Однако лично мои наблюдения хранят и другие подсказки. Я мало терял сознание в жизни. Меня ни разу не вырубали в драках. Но однажды в 11 лет я по­скользнулся на льду и ударился затылком. Я шел тогда из магазина и нес сумку. Она выпала. Первым делом я поднялся и схватил сумку, чтобы она не потерялась, а потом потерял сознание. И так дошел до дома, что должно было занять минут двадцать. Мама уложила меня в постель, где Я и пришел в себя через час-другой и ничего не помнил. Но постепенно усилием я вернул себе память о том, как ходил в магазин, и как упал, и как поднял сумку. А дальше — провал, который я восстанавливал в кресении, но обычная память так и не вернулась.

Второй раз я упал на стройке. Кто-то подвинул одну из досок, по которым я ходил, так что она про­валилась, и я рухнул вниз на бетонный пол. И лежал там, когда прибежали люди. Но как только они прибе­жали, я встал, поднялся по лестнице и ушел к себе, где лежал, пока не пришел в себя. А затем не помнил ни падения, ни даже того, что я делал. Когда мне сказали, что я строил башню, я был немало удивлен и пошел убедиться в этом...

Что мы имеем в этих описаниях: явные и длитель­ные потери сознания. И отсутствие памяти, как и о со­стоянии до воплощения или вне тела. Однако столь же явное присутствие сознания, ведь я оба раза действо­вал вполне разумно, доведя свое тело до безопасного места. Оба раза моя душа как бы находилась вне тела, и оба раза я ничего не осознавал и не помнил.

Причем, это очень важно: не помнил, как и полага­ется при потерях сознания, однако вел свое тело туда, где пережду сильную боль и вернусь в тело. А потом я, как уже писал, «приходил в себя», то есть вдруг ока­зывался единым со своим телом. И тогда память посте­пенно возвращалась ко мне. Какие выводы и предполо­жения я могу сделать из этих наблюдений? Первое и очевидное: запоминание в воплощенном состоянии идет с учетом тела. И это соответствует тому, что мы приходим в этот мир без памяти о про­шлых жизнях и накапливаем новые образы, создавая разум, привязанный к этому телу.

Скажу сразу: отсутствие памяти о прошлой жизни ка­жется очевидным лишь взрослому человеку С возрастом мы действительно ее теряем. Однако если быть наблюда­тельным, то обнаруживаешь, что у младенцев эта память еще свежа. Пример тибетских тулку, вспоминающих вещи, принадлежавшие им в прошлой жизни, не сказка, потому что мы делали это с собственными детьми.

Эта память есть у нас в раннем детстве, но посте­пенно отодвигается на периферию сознания, по мере накопления новых образов. А это происходит лавиноо­бразно, по мере развития разума. Разум — это орудие, обеспечивающее выживание в физическом теле, строго приспособленное к земным условиям. А образы, кото­рые и являются привычной для нас памятью, становят­ся его телом. Наша земная жизнь отучает нас от других способов знать мир и приучает к тому виду запомина­ния, которое свойственно разуму.

Поэтому неудивительно, что при первых выходах из тела мы как бы ничего не видим: наше восприятие настроено на то, что нужно разуму для создания об­разов. Соответственно, и пребывание вне тела, когда происходят «потери сознания», является тем же состо­янием души и сознания, когда мы не в силах создавать образы телесного разума. В итоге, вернувшись в тело, мы не обнаруживаем память.

Привычной для нашего разума памяти, памя­ти, связанной с телесностью и воплощением, то есть приспособленной сознанием для работы разума, обе­спечивающего телесное выживание. Но мой личный опыт показывает, что отсутствие образов не означает, что мы не можем в этом состоянии думать и решать за­дачи. Мы даже можем управлять телом извне. Как это, к примеру, делается при накате и вожжении.

Более того, если мы сделаем достаточное усилие, пытаясь восстановить то, что было во время «поте­ри сознания», мы можем увидеть некий путь сквозь мир плотностей, которым добирались до безопасного укрытия. Во всяком случае, я его вижу. Но до сих пор не в силах воспринять его как память, которая и была у меня о состоянии вне тела. Это еще надо суметь принять.

Но принять придется: мир, в котором живут наши души вне тел, совсем иной. Это вовсе не наши привыч­ные дома и улицы, только с проницаемыми стеклами. Это мир сил, плотностей, света и движения. Выходя из тел, мы оказываемся в глубоко философском мире, а философия — это не любовь к мудрости. Это анамне- зис — припоминание того, что знали души

 

2014 г.