УДК 159.99 ББК 919.88 Ш 37

Серия «Прикладная Культурно-историческая психология»

 

 

А. Шевцов.

Вторая Ведогонь.

Книга первая. Сокровенное тело

 

 

 

Иваново: Издательство «Роща», 2014 — 472 с. — (Прикладная Культурно-историческая психология)

ISBN 978-5-990-556-55-3

«Я несколько раз делал подступы к Ведогони. Первую книгу было написать просто - я прошел все упражнения, связанные с Первой Ве- догонью, и раскрыл нужное видение мира еще до работы над ней. Но подступы ко Второй Ведогони долго мне не давались<...>

Эту книгу я посвятил больше очищению от мировоззренческих суеверий, чем прикладной работе. Но это важнее всего для начинающегопока ты не свободен, ты не в силах. Мой пример пусть будет наукой. А помещенные в Приложениях отрывки из работ разных летпримером того, что усилия должны быть своевременны».

В этой книге автор опирается на знания, полученные им во время этнографических сборов у потомков офеней - мазыков.

УДК 159.99 ББК 919.88

© Шевцов А. А., 2015 © Издательство «Роща», 2015 © Смирнова А. С., 2015, обложка

 

 

Я посвящаю эту книгу моим друзьям: всем, кто в тяжелый миг моей жизни, когда началась травля и шельмование, будто наплыла тень 37-го года, не сбежал, не умыл руки, а сражался и помогал, как если бы это был их личный вызов.

И особенно вырвавшим меня из цепких лап системы Гвоздеву Юрию Валерьевичу и Р. А.Друзья познаются в беде.

За это время ушла моя мама, но наша семья стала ближе и родней. Испытания необходимы, благодаря им, душа моя раскрылась и я стал понимать любовь. Мир стал красивей.

Это книга о том, как не терять близких, даже тех, кто ушел. Все люди, сделавшие этот Выбор, переходят со мной в Класс Ведогони.

Автор

СОДЕРЖАНИЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ......................................................................... .....

Введение.............................................................................................

Глава 1. Быть как все или быть собой? .....................................  

Глава 2. Выбор..................................................................................

Глава 3. В чем ошибка?....................................................................

Глава 4. Сколько ты стоишь?...........................................................

Глава 5. Найти виноватого................................................................

Глава 6. Начало жизни.......................................................................

СОДЕРЖАНИЕ.................................................................................................................................. 1

Часть ПЕРВАЯ................................................................................................................................... 6

Введение............................................................................................................................................. 6

Глава 1. Быть как все или быть собой?........................................................................................ 7

Глава 2. Выбор................................................................................................................................... 8

Глава 3. В чем ошибка?................................................................................................................... 9

Глава 4. Сколько ты стоишь?....................................................................................................... 10

Глава 5. Найти виноватого........................................................................................................... 12

Глава 6. Начало жизни................................................................................................................... 14

Глава 7. Время начал..................................................................................................................... 15

Глава 8. Крес.................................................................................................................................... 17

Глава 9. Ярость................................................................................................................................ 20

Глава 10. Внутренний враг........................................................................................................... 23

Глава 11. Кипит наш разум........................................................................................................... 24

Глава 12. Переживания................................................................................................................. 26

Глава 13. Возмущение................................................................................................................... 28

Глава 14. Возмущение и сдержанность..................................................................................... 29

Глава 15. Сдержанность................................................................................................................ 31

Глава 16. Тонкий состав................................................................................................................ 32

Заключение. Вглядываясь в неведомое................................................................................... 35

Часть вторая..................................................................................................................................... 36

РОДНАЯ  РЕЧЬ............................................................................................................................... 36

Что вздымается из моих глубин?................................................................................................ 36

Глава 1. Глубина.............................................................................................................................. 36

Глава 2. Язык мой — враг мой..................................................................................................... 37

Глава 3. Язык мой — друг мой..................................................................................................... 38

Глава 4. Как я боюсь себя!............................................................................................................ 40

Глава 5. Так говорить?................................................................................................................... 41

Глава 6. Все-таки говорить........................................................................................................... 43

Глава 7. Все пустые, невольные словеса................................................................................. 45

Глава 8. Физиология говорения................................................................................................... 46

Глава 9. Тело говорения............................................................................................................... 48

Глава 10. Заветное тело и его органы....................................................................................... 50

Глава 11. Толк и Нюх ..................................................................................................................... 51

Глава 12. Слово, которое дело.................................................................................................... 52

Глава 13. Говорение правды и говорение истины................................................................. 54

Глава 14. Говорение лжи.............................................................................................................. 55

Глава 15. Слушать и слышать...................................................................................................... 56

Глава 16. Упражнение философского слушания.................................................................... 58

Глава 17. Философская беседа................................................................................................... 60

Глава 18. Речь свободная и речи несвободы.......................................................................... 62

Глава 19. Мера................................................................................................................................. 65

Глава 20. Путь.................................................................................................................................. 67

Глава 21. Как прийти....................................................................................................................... 71

Глава 22. Цель говорения............................................................................................................. 74

Глава 23. Глядеть за слова........................................................................................................... 75

Глава 24. Кто там за словами?..................................................................................................... 77

Глава 25. Сокровенный человек................................................................................................. 79

Заключение....................................................................................................................................... 80

Говорение Сокровенного тела.................................................................................................... 80

Часть третья...................................................................................................................................... 82

ПРИКЛАДНАЯ  РАБОТА.
СЛОВО И ДЕЛО............................................................................................................................... 82

Глава 1. Паррезия или говорение истины  в делах................................................................ 83

Глава 2. Продуманность речи...................................................................................................... 86

Глава 3. Простой образ.................................................................................................................. 88

Глава 4. Состояние задачности и устранение помех............................................................ 90

Глава 5. Говорение образа........................................................................................................... 91

Глава 6. Понимать и понимать того, кому говорим................................................................. 93

Глава 7. Успешность в делах....................................................................................................... 94

Заключение. Весь день на сцене................................................................................................ 96

Часть четвертая............................................................................................................................... 97

СОКРОВЕННЫЙ.............................................................................................................................. 97

ЧЕЛОВЕК........................................................................................................................................... 97

Глава 1. Исходное........................................................................................................................... 98

Глава 2. Созерцание личности.................................................................................................. 100

Глава 3. Иные тела....................................................................................................................... 103

Глава 4. Тело личности............................................................................................................... 104

Глава 5. Личностные черты....................................................................................................... 106

Глава 6. Внешнее тело личности.............................................................................................. 108

Глава 7. Внутреннее тело личности......................................................................................... 110

Глава 8. Образ себя...................................................................................................................... 111

Глава 9. Войти в образ................................................................................................................. 112

Глава 10. Образ себя для себя.................................................................................................. 114

Глава 11. Отношения с обществом.......................................................................................... 116

Глава 12. Люди... Что они хотят?  И чем их взять?............................................................... 118

Глава 13. Однако где счастье?.................................................................................................. 120

Глава 14. Что надо для счастья?.............................................................................................. 121

Глава 15. Требования к Телу выживания............................................................................... 123

Глава 16. Требования к мундиру.............................................................................................. 125

Глава 17. Требования к телу счастья...................................................................................... 127

Глава 18. Куда уходят корни?.................................................................................................... 129

Глава 19. Обуздание личности.................................................................................................. 130

Заключение.................................................................................................................................... 132

Часть пятая..................................................................................................................................... 133

СОКРОВЕННОЕ  ТЕЛО............................................................................................................... 133

Глава 1. Скень................................................................................................................................ 134

Глава 3. Ощущения в психологии............................................................................................. 136

Глава 4. Чувственные образы................................................................................................... 139

Глава 5. Я ощущаю потребность............................................................................................... 141

Глава 6. Восприятие в психологии........................................................................................... 142

Глава 7. Охота на снарка............................................................................................................ 143

Глава 8. Восприятие или воспринимание?............................................................................ 146

Глава 9. Пространство восприятия.......................................................................................... 147

Глава 10. Память в психологии................................................................................................. 147

Глава 11. Виды памяти................................................................................................................ 149

Глава 12. Память. Описание...................................................................................................... 150

Глава 14. Мышление и познание.............................................................................................. 152

Глава 15. Познание и решение задач...................................................................................... 154

Глава 16. Виды мышления......................................................................................................... 157

Глава 17. Кто творит образы...................................................................................................... 159

Глава 18. Что такое телесность................................................................................................. 160

Глава 19. Пространственность разума.................................................................................... 163

Заключение. Тело — это оболочка........................................................................................... 165

Раздел второй. Признаки телесности...................................................................................... 166

Глава 1. Как подобраться?.......................................................................................................... 167

Глава 2. Собранность и собирание себя................................................................................ 168

Глава 3. Собраться в поход........................................................................................................ 169

Глава 4. Собраться в комок........................................................................................................ 171

Глава 5. Собраться с силами..................................................................................................... 172

Глава 6. Напрячь волю................................................................................................................ 173

Глава 7. Сосредоточенность мысли........................................................................................ 174

Глава 7. Сосредоточенность мысли........................................................................................ 175

Глава 8. Собрать остаток сил..................................................................................................... 177

Глава 9. Собраться с духом........................................................................................................ 179

Заключение.................................................................................................................................... 181

Раздел третий. Взгляд.................................................................................................................. 181

Глава 1. Иные признаки телесности........................................................................................ 181

Глава 2. Прямой взгляд............................................................................................................... 182

Глава 3. Косой взгляд................................................................................................................... 184

Глава 4. Говорящее тело............................................................................................................ 185

Глава 5. Бросить взгляд третьим глазом................................................................................. 187

Глава 6. Охватить взглядом....................................................................................................... 188

Глава 7. Говорящие взгляды..................................................................................................... 190

Глава 8. Как взглянется............................................................................................................... 192

Глава 9. Телесность взгляда...................................................................................................... 193

Заключение.................................................................................................................................... 194

Раздел четвертый. Очарование................................................................................................ 194

Глава 1. Что такое очарование?............................................................................................... 195

Глава 2. Сладость......................................................................................................................... 196

Глава 3. Сладкая моя................................................................................................................... 198

Глава 4. Обаяние.......................................................................................................................... 200

Глава 5. Внушение........................................................................................................................ 202

Глава 6. Воображение................................................................................................................. 204

Глава 7. Тело снов........................................................................................................................ 205

Заключение.................................................................................................................................... 206

Раздел пятый. С чего начать?
Разрушительность и расточительность................................................................................... 208

Глава 1. Как разрушить свое счастье....................................................................................... 208

Глава 2. Тело ярости.................................................................................................................... 211

Глава 3. В сердцах........................................................................................................................ 212

Глава 4. Раздражение и надрыв............................................................................................... 214

Глава 5. Хвастливость................................................................................................................. 216

Глава 6. Щедрость, скупость и расточительность................................................................. 218

Глава 7. Гордость и гордыня...................................................................................................... 219

Глава 8. Любопытство................................................................................................................. 222

Глава 9. Страх................................................................................................................................ 224

Глава 10. Страх и страхи............................................................................................................. 227

Глава 11. Тревога......................................................................................................................... 229

Глава 12. Паника........................................................................................................................... 231

Глава 13. Гнев................................................................................................................................ 234

Заключение. Узда.......................................................................................................................... 235

Заключение.................................................................................................................................... 236

ПРИЛОЖЕНИЯ............................................................................................................................. 237

Дневники самопознания
Жизнь должна быть цельной...................................................................................................... 238

Наука Думать. Разум
С чего начинается разум............................................................................................................ 239

Разум отсюда................................................................................................................................. 241

 Эпистемология, гносеология или ведогонь?........................................................................ 243

Состав человеческий................................................................................................................... 246

Устройство телесного состава................................................................................................... 248

Душа и ее среда............................................................................................................................ 250

Пара.................................................................................................................................................. 252

Вещество или электричество?.................................................................................................. 253

Прикладная психология.............................................................................................................. 255

Сознание и его потери................................................................................................................. 257

Список литературы....................................................................................................................... 260

 

 

 

Часть ПЕРВАЯ

Введение

Мой путь прикладного психолога привел меня к осознанию нехватки научной теории в отношении внутренних движущих сил человека. Научная психология уделяла немало внимания теории мотивации и потребностей. Но даже потребности рассматривались по преимуществу как некие внешние воздействия. К примеру, идущие из тела. А древние, включая отца психологии Сократа, говорили о том, что в человеке есть источник собственного движения в душе.

Самодвижущийся источник не стал пока предметом научного интереса. Между тем прикладная работа психолога без таких понятий оказывается скудной и неуспешной. Нам трудно наблюдать подобные вещи напрямую — не хватает культуры самоосознавания. Но мы можем начать с наблюдения за тем, как управляем этим движением, рвущимся из глубины, сдерживая и обуздывая его.

Обуздание родилось как понятие, когда человек приручил коня. Конь древних мифологий — это не домашняя лошадь, которую мы знаем в кино. Это дикий, яростный зверь, обуздать которого могут только настоящие мужчины. И только потому, что чувствуют родство с этим сгустком огня. Мужчина — это не тот, у кого половые признаки мужского пола. Современность разрушила эту иллюзию взрывом гомосексуализма. Мужчина — это тот, в ком горит яростный огонь, такой же, как у дикого коня.

И когда в тебе огня больше, ты можешь победить жеребца, как бы огромен он ни был. Сильнее не тот, кто больше, а тот, кто яростнее. Но однажды ты исчерпываешь возможности мира, и неприрученных коней не остается. Кого покорять? Горные вершины, быстрые реки, водопады? Но и эти противники исчерпаемы. Нет смысла покорять все горы, которые можешь найти, если ты этому уже научился. Это надоедает. Даже покорять женщин однажды становится неинтересно.

Тогда ты открываешь для себя политику или предприятие. Предприятие — это еще та бешеная жеребица, пока ты не научился. Но и этому учатся.

Но есть соперник, который всегда с тобой и не уступит тебе ни в чем. Это твоя собственная природа, твое естество. Это естество огненно и яростно. И обуздать его сложнее, чем необъезженного жеребца. Во многом потому, что мы склонны давать себе множественные поблажки, хотя это далеко не все, что мешает. Очевидно, мы приходим в этот мир не только за совершенствованием души или знаниями. Обуздание своего естества, похоже, на из обязательных задач воплощения. Поэтому мы так плохо познаем, что постоянно занимаемся самообузданием.

Однако вглядимся. Вся наша жизнь проходит как постоянный ок обуздания, который дают нам окружающие люди. Общество стоит из необузданных людей, но устроено так, что необузданность одних направлена на необузданность других. В итоге необузданности гасят друг друга. А когда этого становится мало, мы сим свой огонь тем, что швыряем его на горные вершины, водо- 1ды, моря, стройки века, революции, войны... Все, что может хорошенько «навернуть нам по морде», оценивается как достойный противник, а потому ценится и используется.

Но сила бушующего в нас огня столь велика, что нужно пройти сотни, если не тысячи войн, чтобы содрогнуться однажды при виде смерти. Тем не менее сила объединенного огня общества больше силы каждого отдельного человека. И общество медленно, но неизбежно ломает нас, чтобы научить сдерживаться. И мы становимся внешне сдержанными, убивая в себе не огонь, а способность его использовать. В итоге мы теряем творчество и способ- ости, а потом мечтаем их раскрывать. Но не раскрываем, потому что для этого надо выпустить огонь. Однако огонь не выпустить, пока он под коркой сдержанности.

Чтобы раскрыть себя, чтобы раскрыть свои действительные способности, необходимо иметь в полном распоряжении всю свою силу, весь Огонь. Чаще всего сдержанность оказывается ценнее, что значит, жизнь в обществе и само общество ценнее для нас нашей собственной божественности. Быть как все или быть собой?

Мы выбираем жить для них, а потому живем под коркой сдержанности. Но если у кого-то появляется желание овладеть своей подлинной природой, ему приходится отказаться от сдержанности, что равносильно смерти, поскольку общество сначала травит таких прометеев,

  • затем уничтожает. Человек без сдержанности в обществе не жилец.

Следовательно, сдержанность нельзя просто снять. Ее надо заменить обузданием. И чем ближе ты к своему Огню, тем важнее овладеть искусством обуздания.

 

Глава 1. Быть как все или быть собой?

Обуздание — исконная потребность любого общественного существа. Без обуздания общество невозможно, потому что без него мы лишь одиночки, неспособные быть вместе. До обуздания мы можем быть рядом, но не вместе. Необузданность хороша, когда ты один на один с дикой природой. Но даже самые сильные одиночки гибнут раньше срока, потому что им некому помочь. В обществе легче выжить даже слабым. Поэтому мы очень рано встаем перед выбором: личная сила или общество.

Отказ от яростной силы в пользу общества непроизвольно воспринимается как слом. Общество должно либо сломать сильную особь, либо отторгнуть. Общество — это Бог, обладающий огромным телом Левиафана, состоящим из наших тел и личностей. И как любой бог, оно требует, чтобы человек подчинился ему и служил. И если он не подчиняется, общество воспринимает такого человека равным себе. А равные должны уничтожаться. И оно уничтожает, если только ты не успеваешь сбежать.

Поэтому выживание требует подчиниться и предать собственную природу, поставив свой дух на колени. А душа не хочет этого и ищет пути, как сохранить огонь и силу. Так рождается отшельничество как бегство из общества, монастыри как создание особых сообществ и различные школы духовного поиска, позволяющие обществу примириться с твоей силой. Чтобы это получилось, необходимо убедить общество, что такие люди ему полезны. Например, в качестве жрецов или партийных вождей. В общем, личную силу надо сделать частью общественного устройства.

Далеко не все хотят служить обществу. Многие люди вполне самодостаточны и предпочитают заниматься собой или тем, что им по душе. Таким людям приходится совершать выбор: заявить во всеуслышание, что они идут своим путем, или тихо приспособиться, чтобы общество их не заметило. Особенно ярко этот выбор встает перед художниками. По крайней мере, на их примере мы видим его ярче.

В действительности, этот выбор одинаков для всех, кто не видит себя частью общественной машины или хотя бы одной из стай, делящих мир. Для человека стаи все просто: он служит, и он готов уничтожать инакомыслие. Для одиночки всегда стоит вопрос: сможет ли он выжить, если пойдет не путем стаи? И точно так же — может ли выжить его душа, если он сдастся?

По большому счету, это выбор из сказки, у камня на перепутье: направо пойдешь — коня потеряешь, налево пойдешь — живу не быти. Что-то будет уничтожено — либо тело, либо душа.

Путь не в стае, путь к себе — это всегда риск затравливания и уничтожения. Я знаю, о чем я говорю. Либо тебя заставят отказаться от своего пути и ты гибнешь как художник, либо тебя уничтожат телесно. Зато ты проживешь по душе.

Если же ты оказываешься не дураком и притворяешься своим, то проживешь долго, но твоя душа всегда будет знать, что ты предал свою Мечту.

Поверьте, это испытание выбором проходят все. Кроме тех, конечно, кто рождается человеком стаи. И у всех есть в глубинах сознания воспоминания о том, как принималось решение сломать себя и подчиниться. Или яркая память о том, как ты решил не оглядываться на общественное мнение и жить так, как это хочешь ты.

Это надо вспомнить и извлечь из памяти. Самое малое, вы обнаружите, что принимали свои решения тем разумом, которым обладали тогда. К тому же окажется, что на вас оказывалось давление со стороны всяческих обстоятельств и людей, но и они были только тогда. А сегодня все иное, все иначе.

И вы имеете право пересмотреть свой выбор исходя из новых обстоятельств и современного состояния своего разума, в надежде, что стали умней или мудрей.

Глава 2. Выбор

Что за выбор стоит перед нами в действительности? Точнее, что скрывается за выбором жить так, как все, то есть неприметно, жить для себя, так что на тебя начинают обращать внимание?

Мы все любим внимание — оно очень ценится и даже живительно: ребенок, обделенный вниманием, развивается неполноценным. Будто он рос без любви. А часто это вообще одно и то же без внимания, потому что без любви. Это подсказка.

Любовь нужна человеку, как солнце растениям. Жить как все — это жить в тени. Решиться жить так, как тебе хочется, — значит выйти из тени на свет и развиваться полноценно. Та часть общества, которая жила свободно, в старину так и называлась — светом. Выйти в свет себе позволяли лишь немногие. В действительности и тот «свет» был местом множества условностей, и там люди испытывали страшное давление общественного мнения. Вспомните хотя бы судьбу Пушкина.

Почему поэты и художники чаще других подвергаются гонениям и давлению общества? Именно потому, что они вышли из тени: они — общественные фигуры, и живут не просто свободными, а еще и собирая славу и внимание. Человека, ушедшего в лес, не преследуют, как бы он ни жил. Художники, актеры, поэты не хотят просто жить свободными, они хотят жить так, как им нравится, посреди общества, собирая внимание. А внимание это бывает весьма разнообразным. Но они изначально хотят именно этого. Поэтому не стоит спешить осуждать общество за то, что оно так жестоко обращается с поэтами: Восстал он против мнений света, Один, как прежде... и убит...

Есть множество менее ярких примеров, которые не стали достоянием общественного мнения. И там гораздо чаще встречаются примеры именно желания жить по душе, а не ради славы, к примеру. Более того, эти примеры можно найти настолько близко к себе, что можно будет понять, что двигало человеком и тогда, когда он пытался выйти из тени, и тогда, когда он решил спрятаться обратно. Вы вполне можете расспросить об этом своих друзей и близких. И вы можете поискать прямо в себе.

То, что было с вами, самое ценное, потому что оно изменило вас и вашу жизнь. И оно же причина того, что вы имеете сейчас. И если вы допускаете, что ваша жизнь может быть лучше, или хотите, чтобы она была лучше, это исследование стоит проделать.

Чтобы оно стало успешным, вначале надо накопить некий опыт. А затем вывести или выпахтать, как говорили мазыки, необходимые понятия. В этом очень помогут обсуждения случаев из жизни и воспоминаний. В ходе их важно найти, что лично у вас был сходный опыт. Это первое.

 

 

Затем чрезвычайно важно понять, что же было наказанием для смельчака, что именно заставило его спрятаться обратно в тень. И что заставляло высунуться, сделаться видимым.

А когда вы найдете, что заставляло высовываться, вы можете заглянуть в глубины сознания и поискать: исчезло ли оно? Или же продолжает жить, с ногой, стоящей на горле, и не умирает?

Тогда можно задаться вопросом: что было неверно в вашей попытке? Это и будет ваш выбор!

Глава 3. В чем ошибка?

Ошибки могут быть как у тех, кто решил жить так, как хочет, так и у тех, кто избрал прятаться в толпе. Но суть их одна — она в боли, которую приходится терпеть или переносить. Поэтому мы можем рассматривать оба состояния как две стадии одного и того же: тот, кто живет на виду, живет в состоянии первой стадии, то есть просто еще не спрятался. А тот, кто спрятался, живет после того, как высовывался, получил и что-то понял.

И что же он понял?

Прежде всего то, что за желание жить по душе надо платить, и платят почему-то болью, которую приходится терпеть. И второе: спрятавшийся понимает, что не хочет ни платить, ни терпеть боль, что может звучать как: да не стоит оно того!

Что и чего не стоит?

Можно сказать, что та жизнь, о которой мечтал, не стоит тех мук, которые ради нее приходится переносить. Но это не совсем точный ответ, потому что мы не знаем точку отсчета, относительно которой оцениваются или измеряются муки. Если отказ от мечты означает, что надо отказаться от привычной жизни и пойти в Освенцим или Гулаг, то разница в боли будет настолько значительной, что лучше тогда помучаться, борясь с общественным мнением. А вот если на чаше весов жизнь по душе, за которую бьют, и тихое, спокойное и сытое житье в толпе, то для многих преимущества жизни на свету становятся сомнительными.

Тут же возникает вопрос: а счастье что? И приходят соблазнительные ответы: счастье — это когда понимают! И если найдется человек, который меня понимает, я ради него брошу свет. И буду жить только светом ее глаз. Или: счастье — это когда куча маленьких, радостных комочков жизни катаются по комнате с криками и смехом, а я на них любуюсь, дую на ушибы и утираю их слезы...

Даже это описание возможного счастья затягивает и может стать смыслом жизни надолго, на всю жизнь. Поэтому вопрос лишь в том, живешь ли ты при этом, как хотела твоя душа, или же это цена, за которую ты продал свою мечту. Заметьте: и тот человек, ради которого ты, якобы, предал самого себя, и маленькие живые комочки, в которых ты вкладываешь свою душу, могли быть при любом выборе. Более того, никто не застрахован от того, что и твой избранник, и твои дети однажды осудят тебя за предательство и отвернутся.

Предавший себя становится другой личностью — совсем не той, в которую влюбляются. Его характер меняется, и это нельзя не учитывать. Очень многие могут сказать про себя: я была такой порывистой, неистовой искательницей приключений, авантюристкой, романтиком или борцом за справедливость, а потом жизнь заставила измениться. И если это в вас есть, продолжите мысль и запишите: я превратилась в... И далее, не приукрашивая и не щадя себя, опишите, во что вы превратились.

А затем прочитайте это своим близким и попросите их высказаться беспощадно. И если при их словах нечто в вас начнет обижаться и выскочит нечто вроде: ну, не так уж я и плох! Или: ты несправедлив, ведь я это делал ради... — значит, вы нащупали свою двойственность. Вы нашли того, каким все еще помните себя, и того, каким стали. Это хорошо! Это значит, что ваша сокровенная часть все еще жива.

Более того, это значит, что, даже продавшись миру, вы все еще живете своим сокровенным человеком и за счет своего сокровенного человека. И если его окончательно предать, то жизнь станет невыносима.

Но при этом у вас раздвоение сознания: вы где-то в своей глубине знаете про себя нечто одно и оцениваете свои поступки исходя из этого. А снаружи люди знают другое и уже давно не свя зывают ваши поступки ни с чем душевным. Они вынуждены жить

с той личностью, которой вы теперь являетесь по преимуществу. А это личность, заготовленная для общества.

Но с тех пор — и это очень важно понять, — как вы решили спрятаться в тени, стать таким, как все, общество вас потеряло, и вы остались внутри того окружения, с которым хотели жить по душе. Но живете с ними как с обществом. Они и есть ваше единственное общество. И потому ваш общественный мундир все больше становится вашей повседневной одеждой. В итоге вашего сокровенного человека видят все меньше и меньше...

Вы были готовы к такому, когда совершали свой выбор?

Если нет, то не стоит ли пересмотреть что-то в своей жизни? Например, цену, за которую вы продались, и выставить новую. Если уж продаетесь, то хотя бы за достойные условия существования!

Вот и оцените, в каких условиях вам хотелось жить. И если вы их не имеете, задумайтесь: стоило ли продаваться?

Глава 4. Сколько ты стоишь?

Думается мне, задать себе такой вопрос однажды просто необходимо. А если его еще и усилить вопросом, а за сколько продался? — то можно и жизнь поменять. В такой постановке вопроса есть только одна слабина: не все, за что мы продаемся, можно сосчитать. Поэтому его надо задать иначе: за что продался? И чувствуешь ли, что получил сполна?

После этого возникают новые вопросы. Чем пожертвовал? И что получил? То есть что на что променял? Как только в это удается вчувствоваться, вспоминается сказка, в которой водяной царь, поймав купца за бороду, требует отдать то, что дома не знает. И тот отдает родившегося в его отсутствие сына.

Этот младенец, которым по незнанию жертвует герой, сим- воличен и очень важен для внутренней работы. В сущности, он тот Золотой зародыш, из которого могло вырасти твое будущее и бессмертие. Именно его ты и продал, отказавшись от борьбы и предпочтя спокойную жизнь. Таким образом, когда ты взвешиваешь на весах судьбы то, чем мог стать, и то, как живешь сейчас, судить приходится относительно неизвестного. Мог стать, а мог и не стать. Причем последнее более чем вероятно, поскольку один раз уже не стал, к тому же с легкостью.

Следовательно, чтобы оценить потери, нужно не просто вспомнить то, о чем мечтал, но еще и сделать поправку с одной стороны на невежество, а с другой, на собственную готовность предавать. Она называется здравый смысл. Вот я задал вопрос: за что продался, вы вспомнили то прекрасное юное существо, перед которым были открыты все дороги: поглядели на то, что имеете сейчас, и запечалились: такое предательство! Но это неверный способ оценки. Вы мечтали и о том, чтобы научиться летать, посылать огненные шары из ладони или стать Мисс вселенная. Однако это не значит, что у вас была такая возможность.

Если оценивать то, что вы имеете, относительно самых высоких своих мечтаний, то вы предали и потеряли очень много. Но вы внесите поправки на то, каким вы были в действительности, и вам сразу станет легче. Или совсем плохо. Потому что в действительности вы были тем, кто в лучшем случае заслуживает то, что имеет сейчас. А может статься, что имеет даже больше. С другой стороны, вы не знаете себя, а значит, не разглядите даже ангела, если он в вас был...

Искусство делать поправку на ветер, молодость, самовлюбленность и переоценку самого себя — это и есть здравый смысл. Пока мы молоды, наш разум проходит в своем развитии стадию магического мышления. Нам кажется, что образы нашего сознания соответствуют действительности просто по факту своего существования. Как говорил один хороший человек, моривший семью голодом: я же решил зарабатывать! А раз я решил, значит, я уже зарабатываю. И никак не мог понять, чего от него еще хотят.

Жизнь разбивает такое отношение к самому себе и своим возможностям в пыль. И ты, даже продолжая хвастать и мечтать, где- то в глубине души вынашиваешь действительную оценку самого себя. И даже изображая из себя героя, незаметно готовишь сдачу на самых выгодных для себя условиях. Чаще всего ищешь место, где кто-то возьмет на себя заботы, а тебя будет просто кормить, скажем, платя посредственную зарплату.

Но чтобы твоя запродажа в рабство не выглядела полным поражением, ты заранее готовишь спасительную ложь.

И придумываешь либо оправдания этой работе, нечто вроде: зато я делаю то, о чем мечтал. Либо учишься плакаться и делать виноватыми тех, кто тебя, бедняжку, так обманул.

Вот это и есть твоя цена. Это и есть то, за что ты продался.

Поэтому, когда будете выполнять эту психологическую работу, необходимо увидеть, что жизнь состоит как бы из трех частей. Ее основной поток — это черта, соединяющая тебя настоящего с твоими условиями жизни. И прими: жизнь удивительно справедлива — мы всегда имеем то, что хотели и заслужили. И плюс к этому возможность сражаться.

По эту сторону Черты остается твой здравый смысл. По ту — мечты. Черта же есть граница твоей настоящей жизни. На ней ты и умрешь, так ничего и не свершив.

Свершать можно, только шагнув за Черту. Это главная тайна жизни человеческой.

Глава 5. Найти виноватого

Если вам удастся пройти свою внутреннюю ревизию искренне, вы с очень большой вероятностью обнаружите неприятную картину: жизнь прошла мельче, чем вам рисовалось в юности. Вы прожили ниже собственной самооценки и всегда знали, что не дотягиваете до того, что изображаете. Как это говорится в разговорной речи: что ты из себя строишь!?

Это болезненное состояние — психологи описывают его мудреным выражением кризис самоидентификации. Впрочем, они пытались это состояние раскусить с самых разных сторон, поэтому литературы, посвященной таким сложностям, не счесть. Но она не имеет значения, поскольку не работает. Психология в этом деле помочь не может, потому что помочь можно, лишь если для вас существует душа. Рефлексов для решения такой задачки маловато...

Поэтому люди и не идут за помощью к психологам. Они решают подобные сложности сами. И существует целая культура того, как решать такие задачи. Одна из важнейших находок человечества, так сказать, вершинное его достижение — найти виноватого

в своих неудачах. Причем, виноватым он должен быть не только в бедах, а просто в том, что ты не состоялся.

Подойдем к этому здраво: если с вами случаются беды, то очень возможно, что виноватый действительно есть. То есть живет какой-то человек, который намеренно делает вам пакости или пытается извести вас со свету. В действительности и в этом случае вопрос не однозначен, и очень возможно, что в происходящем есть доля и вашей вины.

Не в том смысле, что вы действительно навредили этому человеку и дали повод вам мстить. Но как-то тоньше, к примеру, были недостаточно осторожны, зная, что имеете дело с подлецом. Как говорят русские былины: богатый хвастается золотой казной, дурак — молодой женой, а умный — старой матушкой.

Последнего можно назвать мудрым. Были ли вы всегда достаточно мудры в своей жизни? Я лично не могу этим похвастаться...

Но сейчас речь о более простых и бытовых вещах, без врагов и без вредительства. Кого-то отец мало порол в детстве, и он из-за отца не усвоил какие-то правильные вещи. Другого недостаточно любила мать. Третьей всю жизнь заела сестра. Причем одной младшая, а другой — старшая. Учителя очень часто бывают плохими, из-за чего мы не получаем хороших знаний, не можем сразу поступить в институты, а потом вся жизнь идет наперекосяк.

Матери тоже очень часто знают, что их детишки сбились с пути из-за плохих дружков, да и сами детишки впоследствии объясняют свою несостоявшуюся жизнь тем, что связались с не той или плохой компанией. Даже просто не та компания, в сущности, означает не те интересы и не те пути. Так что в этом есть доля истины. Вопрос только в том, почему наши пути определяют наши компании?

Почему попадание не в ту компанию оказывается для нас судьбоносным? Почему это не просто еще одна проба или попытка, которая оказалась неточной, а значит, показала, где лежит неверный путь? Если вы вдумаетесь, то знание того, что вам нужно, лежит не на путях, а в вашей душе. Я уж не говорю про такие понятия, как Скума у мазыков. Просто у вас есть мечты, и это ваши мечты. Почему вас ведут по жизни не они, а пути й компании?

Вот теперь мы подобрались к очень важному вопросу, с которого может начаться работа над собой. Ты знал себя каким-то особенным, таким, как мечтал. Почему попадание в компанию могло отодвинуть мечту, и ты не просто использовал компанию для достижения мечты, а она, то есть компания, использовала тебя? Почему ты менялся так, как нужно твоей компании, а не искал сообщество для достижения своей мечты?

Ответ может быть только один: тебе были нужны именно те сообщества, в которых ты оказывался? И с ними ты достигал именно того, что тебе и было нужно. Это стоит принять и осознать. То есть превратить в знание о самом себе.

Возможное в данном случае упражнение из прикладной психологии заключается в том, чтобы вспомнить сейчас, лучше на бумаге, всех виноватых в том, как складывалась твоя жизнь. Вспомнить и записать их в той последовательности, в какой они появлялись в твоей жизни, как этапы твоего действительного пути. Для этого придется принять, что путей было два: один — Путь мечты, а второй — Путь жизни.

Ты мечтал об одном, а жил иначе. И жил ты так, чтобы оказаться там, где ты есть сегодня. И так, чтобы оказаться тем, кто ты есть сегодня. А виноватые привели тебя сюда.

Но надо обладать вполне определенной искусностью в поиске виноватых, чтобы попасть так точно. Ведь это место, что есть у тебя сегодня, очень точно соответствует тебе. Более того, и это самое главное: именно оно и есть то Основание, с которого ты начинаешь свою следующую битву за себя, свою жизнь и свое величие.

Осмыслите последнее, и вы поймете, что никакие скидки на то, что кто-то вмешался и все испортил, несущественны, поскольку главная битва вашей жизни впереди, и для нее вы заготовили именно то, что имеете. И может статься, что ваш запас, с которым вы добрались до этого места и который вы оцениваете не очень высоко, — очень точно подобран для вашей Главной битвы.

Главные игры не сыграны... Но все, кто виноват в вашей жизни, сложились в лествицу достижения стартовой площадки. А значит, именно в них записаны условия вашей жизненной задачи. Ими нельзя пренебрегать, их надо понять, приложив к себе и к своим мечтам.

 

 

Глава 6. Начало жизни

Вот еще одно понятие, в котором человечество запуталось, как в двух деревьях! Одно из этих деревьев называется Началом, а второе — Концом жизни. И мы, похоже, не в силах вырваться из этой ловушки. А решаем мы эту загадку просто: сначала долго о ней не думаем, а потом вдруг становимся грустными и начинаем вздыхать по поводу жизни, которая подошла к Концу...

Да, Конец мы склонны замечать, и даже знаем, что он заполнен весьма определенными переживаниями, которые и составляют его содержание. Конец жизни — это время жалеть о безвозвратно утраченных возможностях. Откуда берутся эти возможности? Как кажется, из мудрости, накопленной с годами. Окидывая свою жизнь придирчивым взглядом, мы заново переоцениваем свои действия и выборы. И нам кажется, что, исходя из обретенных знаний о жизни, в то время стоило бы сделать иные выборы. И тогда...

И что тогда? Наверное, жизнь пошла бы иначе. Как? Наверное, лучше. И легче.

Задумайтесь: что является вершинной целью для подобных оценок? Ваше сегодняшнее состояние — вы же сегодняшней мудростью все пересматриваете! И вы ведь правы: сделай вы иные выборы в прошлом, вы бы гораздо легче достигли того, что имеете сегодня! И пришли бы к этому месту богаче и не потеряв многое, что потеряли.

А вот такая мысль вам не приходила: сделай вы иные выборы тогда, вы бы оказались в той же заднице, только иным путем?! Как говорится, от судьбы не убежишь. И соломку не подстелешь. Шишки и синяки — необходимая часть божественного замысла в отношении обучающегося разума, угадать, как пошла бы жизнь, соверши вы иные выборы, невозможно, хотя все могло быть гораздо хуже.

Поэтому к этой склонности пересматривать свою жизнь после вступления в пору Конца надо относиться как к подготовке к следующему воплощению. Так уже при этой жизни мы готовим себе Скуму, то есть Главную задачу, следующего воплощения. Да это и мудро: готовить почву для работы тогда, когда все еще под руками и живо в вашем сознании.

Однако это не значит, что все развивается правильно. Действительно ли были утрачены хоть какие-то возможности?

Полностью отрицать такую возможность было бы неразумно. Вероятно, мы теряем очень много возможностей за свою жизнь. Потому и возникает необходимость в Науке думать. Однако относится ли это ко всем выборам, что мы делаем? Действительно ли они неверны? Или же они вообще не зависят от наших предпочтений?

И это, кстати, возможно: пока ты состоишь из углов, в какую бы сторону ты ни избирал катиться, ты будешь биться углами о все неровности. Пока твоя душа несовершенна, ты можешь выбирать любые пути и сообщества, но душа твоя проявится именно так, как может, а в ответ получит именно то, что полагается.

А это значит, что, избери ты лучшее сообщество, как это кажется тебе теперь, ты бы не использовал его возможности лучше, а обгадился бы гораздо хуже! И, быть может, перекрыл бы себе пути к тому, что имеешь сейчас.

Лучшие выборы не в лучшую пору значительно ухудшают наши возможности вместо того чтобы их улучшать. Все должно случиться вовремя, но время это не временное — это лишь способ говорить о качествах наших душ, об их вызревании.

А если все так непросто с выборами и если все выборы, сделанные нами по жизни, были верными, хотя и не лучшими, то какой свободой мы обладали? Мы могли пойти влево, а не вправо. Мы могли свернуть в сторону или вернуться вспять. Но мы не могли подняться над жизнью, потому что были еще не готовы к переходу на иной уровень. Поэтому возможность иного выбора всегда существовала для нас, но это были выборы внутри одного и того же уровня. В сущности, те же самые выборы.

А когда мы пересматриваем жизнь из времени Конца, мы не рассматриваем те одноуровневые выборы, мы подозреваем, что могли бы сделать выбор не в сторону, а вверх. Иными словами, нам кажется, что мы могли бы оказаться не в той компании, в которой оказались, а поехать учиться в университет. И видим в этом университете ворота в иную жизнь, к примеру, к деловым связям.

Нет, в университете ваша душа притянула бы вас к точно такой же компании. И вы бы обрели славу человека, с которым

нельзя делать дела. Переход из подворотни в университет вовсе не обязательно переход в иной мир. Этот выбор еще не выбор, потому что он не заставляет измениться. Но вот когда душа уже созрела, не сделать такой выбор — значит упустить.

Поэтому исходная задача действительного искусства выборов — научиться видеть, когда ты готов для совершения выборов, а затем освоить искусство собирания силы для рывка, прыжка или шага за черту в неведомое.

И если вы впервые задумываетесь об этом, значит, вы только-только подошли к такому состоянию души, когда пора начать Новую жизнь, в которой вы учитесь, как не упускать возможности и делать выборы.

И это значит, что вы не в Конце. Вы в Начале жизни.

Жизнь обновляется, как Земля, каждый Новый год. И каждый раз, когда завершается один круг, вам кажется, что вы умираете, как кажется, что умирает природа осенью. Но это лишь узость видения. В действительности, вы вступаете в новое Начало. Вот исходя из него и надо пересмотреть те запасы, с которыми вы пришли к этому месту своей жизни.

Глава 7. Время начал

Мы вправе как угодно относиться к своей жизни. Мы можем относиться к ней сколь угодно плохо, к примеру, признав, что она уже прошла. И тогда все предшествующие мгновения, стремительно улетающие в прошлое, — это двери, которые были открыты лишь для тебя. А ты ими не воспользовался... Но это мгновение ничем не хуже любого другого. Это мгновение, которое свершается прямо сейчас, Дверь и Начало. Мы вправе позволить ему улететь вслед за остальными...

Человеку не просто бороться со временем. Он неплохо освоился с пространством и вещами, но понятие времени родилось позже, и до сих пор мы все еще не чувствуем себя с ним уверенно. Можно сказать, что в отношении времени человек очень похож на ньютоновские объекты, мчащиеся в безвоздушном пространстве механических взаимодействий. И если не произойдет столкновения с другим таким объектом, движение мое будет прямолинейно поступательным до бесконечности. Чтобы изменить направление движения, мне нужна точка опоры, от которой я мог бы оттолкнуться.

Вот так мы ощущаем себя во времени. Если нас не ударит чем-нибудь жизнь, мы не в силах изменить направление и своего движения во времени, и даже направление взгляда. В детстве мы смотрим только перед собой, в юности — вперед, а в старости — назад. Такое случается, похоже, даже с целыми народами, если верить теории этногенеза Льва Гумилева. Их срок жизни в пределах тысячи трехсот лет. И перед тем как умереть, они меняют направление взгляда.

Очевидно, это происходит так же, как у людей, несколько раз. Во всяком случае почти тысячу лет назад «Слово о полку Игореве» отметило такой слом тока жизни нашего народа: ныне времена ся наничь обратиша... Время вывернулось для Руси наничь к концу двенадцатого века, и уже через полвека она была порабощена. Уничтожили ли татары прежнюю Русь? Бесспорно. После ига Руси больше не было, появилась Россия. И очень возможно, что это было временем рождения нового народа.

Иными словами, мы можем печалиться вместе с автором «Слова о погибели земли Русской» о том, что той России уж нет. А можем принять, что тогда в муках родился новый русский этнос. Вероятно, он прожил до двадцатого века и скоропостижно скончался в расцвете сил в восемьсот лет... Эмигранты, цвет русской нации, уезжая из страны, плакали, прощаясь с великой Белой империей. Их Россия умирала, и ее не могли спасти никакие героические деяния. Вместе с белыми уходила душа прежнего народа.

Но уже через полвека те же эмигранты за рубежом чувствовали, что если где-то и есть русский дух, так это только в России со всем ее коммунистическим мракобесием. И более того — там русский народ, и кто не с ним, тот больше не русский писатель! Нельзя расставаться с Родиной даже в ее минуты роковые. Уходя ты перестаешь быть ее сыном. Для писателя и даже философа это творческая смерть...

Россия мучалась новыми родами почти век, но родила и родилась. И мы можем очень сильно не любить новый русский народ. Но только он — Русь, и только его будущее будет у России. При этом все стало хуже, все испортилось и не соответствует нашим ожиданиям. О, эти удивительные ожидания! Мы ожидаем от будущего того, что видим, глядя в прошлое! И нет другого способа ожидать.

Вдумайтесь: мир такой, какой есть, и действительность такова — они не зависят от пожеланий человека, они просто являют себя ему. Когда ты попадаешь в совершенно незнакомую среду, например, в бурную реку или в туманную ночь, ты не ожидаешь, ты воспринимаешь. Это единственное, что действительно может помочь выжить в незнакомых условиях. Ожидания предполагают некие знания и предпочтения. Но ничто знакомое не может явиться из будущего.

Будущее нельзя предугадывать, его надо созерцать в его приближении и осмыслять, когда оно становится настоящим. Будущее всегда неведомо, потому что прямо завтра ты можешь погибнуть назло всем ожиданиям и надеждам. Надежды так же бесполезны, как и ожидания. Надо не надеяться, а добиваться, используя воспринятое и понятое. Будущее — это пространство, в котором невозможно мышление, где надо думать.

А что мы? Мы предпочитаем лететь в будущее спиной вперед, уповая на надежды и ожидания. А значит, пытаясь в будущем найти островки того прошлого, о котором тоскуем. Это и есть время, обратившееся наничь. Это время — ты, летящий задом наперед до встречи с тем, что либо заставит тебя шевелиться, либо убьет...

Как обратить время в свою сторону и в свою пользу? Очевиден ответ: надо обратиться к нему лицом. Надо принять, что прошлое было прекрасно, хотя вам и казалось, что вы совершали ошибки и не использовали все свои возможности. Это чепуха! Вы добрались до того места, где услышали из случайной книги, хотя это могла быть телепередача или попутчик, что вы достигли места, начиная с которого открываются возможности. Этого достаточно.

Вы можете принять, что вы во Времени начал, и что вы подготовились наилучшим из всех возможных способов к этому испытанию. И неважно, где вас застала эта Весть — за штурвалом лайнера, в кресле генерального директора, возле плиты или в койке

палаты реанимации. Это именно то время, когда можно начать Главную битву. Она у каждого своя и у всех разная. Единственное, что про нее можно сказать обобщающее: она потребует всех твоих сил. Именно столько, сколько у тебя есть.

Эта битва за обращение взора в будущее, в Новую жизнь, всегда битва за возрождение. Это великий обряд, который надо совершать каждый раз, когда осознал себя во времени Конца смотрящим вспять. Он сопоставим с тем, что проделывали все народы в древности:

«Но универсальное значение церемонии, равно как и значение каждого из составляющих ее элементов, вполне ясно: при расчленении времени и выделении его единицы, именуемой “годом ”, мы присутствуем не только при действенном прекращении определенного временного интервала и начале нового интервала, но также при уничтожении прошедшего года и истекшего времени.

Таков смысл ритуальных очищений: это именно сгорание, уничтожение грехов и ошибок индивида и всей общины в целом, а не простое “очищение ”. Возрождение, как указывает само название, является новым рождением» (Элиаде, с. 57).

Феникс тоже сгорает, перед тем, как возродиться. Но миф о Фениксе придумали те же люди, что создали и обряды возрождения общины, и искусство второго рождения. Дважды рожденным становится тот, кто, когда приходит старость и взор обращается вспять, находит силы повернуться лицом к стремительно накатывающемуся будущему и сжечь все старье, чтобы позади не осталось никаких ожиданий и даже возможности для них.

Ты умираешь, если пытаешься сохранить старую жизнь, вместе с ней. И ты становишься бессмертным, если в тебе нечему умирать.

Глава 8. Крес

Элиаде, со свойственной ему прозорливостью, подметил, что возрождение мира, община ли подразумевается или все место нашего вселения, то есть Вселенная, происходит как очищение с помощью огня: это именно сгорание, уничтожение грехов и ошибок индивида и всей общины в целом. Русский язык с удивительной бережливостью донес до нас имя этого огня воскресения — крес.

Крес — это живой огонь, который русские крестьяне вытирали из дерева, когда нужно было очистить деревню от морового поветрия, к примеру. Или когда надо было развести праздничный костер. Точно так же во время переходов, когда гасили все состарившиеся огни в очагах, вытирали живой огонь и разносили его от очага к очагу, чтобы началась новая жизнь.

Если вы хотите обратиться в будущее, если вы хотите начать новую жизнь и стать дваждырожденным, придется добыть крес и скормить ему все старье, от которого избавляются в канун нового года или нового мира. Это так же просто, как забыть прежнюю жизнь после воплощения. Мы все множество раз это проделывали, поэтому у нас есть опыт. Просто осознайте, что вы не просто не помните прежние жизни, но они на вас и не оказывают влияния, и у вас все получится.

На самом деле прошлые жизни вполне доступны для восстановления, хотя его вряд ли можно назвать воспоминанием. Скорее, на платоновский лад, припоминанием, анамнезисом — то есть неким умственным действием, когда ты, глядя на то, что происходит с тобой в жизни, делаешь предположения, что у этого не может не быть причины. И поскольку ты не находишь ее в своей памяти, остается лишь предположить, что она приходит к тебе из жизни прошлой. Памяти нет, а причины наведываются...

Но как раз такие припоминания не есть предмет очищения при обращении вперед. Сжечь надо не то, что живет в душе, а то, что мешает душе жить. Это как раз то, что ты не просто можешь припомнить, а то, что заставляет тебя переживать по поводу себя. А значит, приковывает к себе твое внимание. Но живет-то оно в твоей памяти — значит, в твоем прошлом, и потому ты не можешь смотреть вперед, пока смотришь в эту память.

У каждого человека должен однажды настать миг, когда он настолько свободен от долгов, что может шагнуть в свое будущее. Это все равно, что перейти в следующий класс. И почему бы этому мигу не быть тем, в котором ты застал себя сейчас?!

Мазыки называли эту работу по очищению своего сознания от всего мусора, что принесла в него река жизни, кресением. И уподобляли его сжиганию соломы, которую бросают скотине на подстилки

в хлеву. Эта солома вбирает в себя всю грязь, которая сопутствует жизни, и потому очень полезна при очищении. Кресение помогает очистить сознание от всего, чему ты не являешься хозяином, то есть от того, что не создано твоим разумом в осознанном состоянии.

О том, как делается кресение, я уже много рассказывал в других книгах и потому опущу подробности. Суть проста: у всего в нашем сознании есть история, а у всех сложностей жизни — причина. Ее можно найти и устранить. Вот и все. Для этого существуют различные приемы. Но самое необходимое — это горячее желание.

Сейчас мне важнее само состояние, которое должно быть при кресении. Именно оно скрывается за словами «горячее желание». Ничто не может быть горячим без огня того или иного вида. Вот и это желание, с которым приступают к кресению, должно быть как огонь. Как этого достичь?

Самый простой ответ — надо очень хотеть. Если вы будете очень хотеть чего-то, огонь разгорится сам. Это закон. Огонь проявляется в человеке в разных видах. Он может быть яростным, гневным, злобным, может быть огнем любви, зависти, страсти, желания, сердечности, самопожертвования. У всех этих видов огня исходно, вероятно, единая природа. Человечество никогда не было в этом уверено, даже в мифологические времена, подозревая наличие очень разных огней.

И солнце, и молния, и костер на земле считались огнями. Был и подземный, черный огонь. Можем ли мы сегодня считать электрический разряд одной природы со страстным желанием, к примеру? В общем, ответ не однозначен.

Тот огонь, который очищает сознание, давая вторую жизнь, определенно родственен деревянному огню, раз его можно вытереть из дерева. Но он совсем не такой, как огонь в печи, потому что огонь очага варит пищу и может сжечь дом, но он не очищает. А через крес прыгали, чтобы выжечь им свое сознание и защититься от эпидемий и прочих зараз.

Допустим, что это лишь внутренняя установка, способ видеть или говорить об огне. Однако предки наши именно так видели эти огни, в этом и суть. И насмешки над их суевериями не есть ответ — это лишь способ не видеть, способ отвести себе глаза. Конечно, исходное предположение, что оба огня совершенно одинаковы, может быть и верным. Но он всего лишь отвращает тебя от исследования. Так сказать, дает индульгенцию, чтобы ты спал спокойно.

А если огни действительно могут быть разными? Естествознание пока еще не более чем самогипноз. В действительности, физика огня до сих пор находится в зачаточном состоянии. И я допускаю, что без смелых гипотез она и не родится. И уж если современная физическая наука пришла к допущению, что присутствие наблюдателя может оказывать воздействие на ход эксперимента, почему не допустить, что мысль человеческая может оказывать воздействие на огонь?

Причем как менять его свойства, так и вызывать некие иные состояния, обычно скрытые. Мазыки, которые считали себя огнепоклонниками, думали, что огонь вообще сложносоставное явление. В нем есть жар, и есть пламя, которое само по себе холодно и даже может быть средством перемещения по миру от огня к огню... Мифология, конечно. Но при этом они могли делать удивительные вещи, в том числе и с огнем. Наверное, чтобы расстроить ученых...

Сейчас мне важно лишь одно: вы всегда можете найти причину того, что вам мешает в жизни. Она однажды вошла в ваше сознание и там прижилась. А поскольку ваше осознавание в тот миг было ослаблено, разум не отличает эти помехи от собственных образов. Соответственно, он их исполняет, как и все остальные образы, превращая вас в сумасшедшего. Это неприятно и как-то огорчает. Но вы же жили с этим. Значит, жить можно и так. И до тех пор пока вы относитесь к помехам и истории, живущим в вашем сознании, таким образом, ничто не уходит, даже если вы докопались до самых корней.

Необходимо возмутиться, необходимо наполниться ратного духа, как говорили наши предки. А ратный дух — это ярость. Ярость — это еще один вид огня, живущий в человеке. Солнечное сплетение в старину считалось местом его обитания и называлось ярлом. Когда нечто становится для вас невыносимо, из вас начинает брызгать ярость, и тогда вы обретаете силу не только сражаться с внешними врагами, но и переходить в особые состояния сознания.

Вот это и необходимо, чтобы кресение получилось. Вы должны быть яростны, когда сражаетесь даже с самим собой или со своей личностью. Тогда вы выжигаете из своего сознания то, что вам мешает. Огонь, способный выжигать содержания сознания и назывался кресом. Он — продолжение ярости, направленной на внутреннего врага, начиная от дурных привычек или слабостей и кончая болезнями. Вы запросто можете с помощью ярости собрать силы, чтобы кресом выжечь болезнь не только из своего сознания, но и из тела.

Ярость определенно требует искусства обуздания. Но это не единственный огонь, который вы можете найти в себе.

Глава 9. Ярость

Конечно, когда мы говорим о некоем внутреннем огне, мы используем своеобразное иносказание. И даже несмотря не случаи самовозгорания, случавшиеся в истории, все же огонь в привычном, бытовом значении возникает после того, как возгорание случилось. Но если мы вслед за мазыками разделим огонь на жар и пламя, то обнаружим, что способностью разогреваться, раскаляться без пламени люди обладают.

Иными словами, если внутренний огонь, бушующий в человеке и требующий обуздания, и не всегда обладает всеми признаками огня, все же часть этих признаков имеется. И это подводит нас к закономерному вопросу: а каковы признаки огня, и что такое огонь вообще? Знаем ли мы это? А если не знаем, то что считать главным и по чему судить о том, является ли огнем встреченное нами явление?

Что можно утверждать определенно про наши знания об огне, так это то, что они значительно уменьшились с древности. Мы, конечно, предполагаем, что наука, то есть физика, знает теперь об огне гораздо больше, чем знали древние. Но это допущение делается нами не на основе знаний, а по общему договору считать, что наука знает все и все знает лучше. Мы, так сказать, сдались науке и даже не рискуем иметь собственное знание и свое мнение о том, что наука присвоила себе как свои предметы.

Я действительно не знаю, что знает об огне наука. Но сомневаюсь, что физика огня такая уж продвинутая дисциплина. Иначе о ней кричали бы. Огонь рассматривается как вид плазмы, но это всего лишь еще одно важное слово, которое ничего не объясняет, ставя новые вопросы. Например, что такое плазма? А плазма — это ионизированный газ, то есть газ, в котором атомы лишаются электронных оболочек, а то и распадаются...

Вы так видите огонь, когда глядите на пламя костра? Нет, для нас с вами огонь — это то, что загорается под чайником, когда мы поворачивает ручку газовой плиты. В этом смысле мы похожи на дикарей, которые научились включать свет на входе упавшего космического корабля: здесь нажмешь — и оно загорится. Вот только дикари знали об огне гораздо больше, поскольку он был тем, что спасало их от смерти и убивало.

Огонь ушел из нашей жизни, и с ним ушли знания и наблюдения, собранные многими поколениями. И не забывайте, что русское 'огнь' живет у нас со времен индоевропейского единства и звучит почти так же в санскрите, латыни, и других языках. Это значит, что он не только долго развивался как понятие в общей среде, но еще и тысячелетиями обогащался наблюдениями других народов, до того как мы все разошлись.

Тысячи лет наблюдений за тем, что жизненно важно! Это стоит уважать.

Поэтому, когда наши предки отмечают в чем-то черты огненное™, я склонен доверять их видению и принимать, что их понятие об огне было шире и выделяло в нем такие качества или свойства, которые мы теперь с огнем не связываем.

Да и это древнее понятие, что огонь существует в трех лицах — как солнце на небесах, молния в поднебесье и костер на земле, — тоже требует расширения понятия. К примеру, в «Слове о Полку Игореве» говорится: идут синие молнии. Это что — синий огонь? А что это?

Что могло связать огонь с теми «внутренними» состояниями, которые человек наблюдает в себе? Вглядимся в это на примере понятия «ярость» и соответствующих ему «яр», «ярый», «яриться», «яркий» и так далее. Начну с того, что этимологи признают это слово общеславянским, тем самым признавая подходящими все славянские примеры.

Очевидно, ключевым значением надо в данном случае считать «яркий», оно прямо связывает ярость с солнцем. И, кстати, добавляет, еще одно свойство в описание огня — яркость, кроме жара и пламени. Что такое яркость? Не в общем, а относительно ее источника, которым, скорее всего было солнце? По мере разбора мы выявим те черты ярости, которые свяжут ее с человеческой природой.

Этимологический словарь Г. Цыганенко дает некоторые подсказки:

«Ярый “полный ярости, бешенства, чрезмерный в своих проявлениях, неистовый” (1); “светлый, сверкающий”».

Светлый, сверкающий — это, в первую очередь, описание солнца. Солнышко для русского человека светлое. Сверкание — это уже молнии. И кстати, ни то, ни другое, не подходит к костру или газовой горелке. Разве что, когда смотришь на них очень издалека.

Историко-этимологический словарь П. Черныха дает вполне определенную подсказку, связывающую яркость с солнцем:

«Яркий,— “ослепительноблестящий”, “сияющий”, “лучезарный”».

Лучезарность — это, в первую очередь, свойство солнца. Хоть любой огонь и испускает лучи, да не лучезарен. Загадку ярости в человеке надо искать в жизни солнца и в жизни человека с солнцем. Настоящий человек должен светиться!

Этимологический словарь А. Семенова дает еще подсказку, так же вводя еще одно свойство огня, которое мы упустили:

«Ярость.Древнерусское — яръ, ярость (гнев).

Общеславянское —jarъ (ярость).

Индоевропейское—ioros (пылкий, порывистый, стремительный).

В древнерусском языке слово широко употребляется примерно с середины XI в. и означает “гнев “досада ”.

Общеславянское слово имеет индоевропейский корень ia -- “быть возбужденным, раздраженным”. В свою очередь, этот корень представлен древнеиндийским yatar— “мститель, преследователь”».

Огонь пылкий и порывистый. Я не знаю, можно ли считать порывистость его качеством, возможно, это всего лишь наблюдение проявлений огня в воздушной среде. Но вот пылкость — это не

просто свойство, это составная часть огня, сопоставимая с жаром: с пылу, с жару. Огонь пылает и еще полыхает. При этом полыханье явно связано с пламенем, а пыл — с жаром. Мы определенно начинаем разворачивать понятие на его составные части, как они уложены в нашем языке.

Как пылкость может быть приложима к человеку? На поверхностном уровне явно через поведение, человек по внешнему виду своих телодвижений воспринимается похожим на мечущийся язык пламени, верно? Однако это описание порывистости, если вдуматься. Пыл должен быть связан с жаром. А жар никак не связан с языками пламени, он не свойство пламени.

Либо наши предки были очень глупы в своих наблюдениях, а потому противоречивы, либо они видели пыл не во внешних движениях человека. Я склонен уважать их опыт. Значит, пылкость является описанием какого-то другого свойства человеческой природы, которое может быть выявлено лишь при гораздо более длительном наблюдении, чем порывистость. Например, как способность легко браться за любые дела и гореть ими...

Как видите, даже описывая подобные состояния, мы невольно переходим на язык огня и горения. Горение выводит нас еще на одно понятие или качество огня, переходящее и к человеку — горячность и вообще способность быть горячим. Фасмер отмечает такие значения для многих славянских языков — от сербохорватского до украинского. Яриться — это горячиться. Но горячий это не только тот, кто торопится, но и тот, кто жжется.

Горячий явно связано с гореть, но относится, похоже, к свойствам жара. Но жар существует для нас и в виде жары, а это снова возвращает нас не к земному огню, а к солнцу. Ярость должна быть проявлением в человеке солнечного огня, даже если она и превращается в гнев. Как это возможно?

Если мы вспомним, чему посвящена «Илиада», то обнаружится, что это не песнь о разрушении Трои: Гнев, богиня, воспой, Ахиллеса, Пелеева сына... Илиада, величайший эпос человечества, есть песнь гневу. И не просто гневу, а гневу солнечного бога Аполлона, проявляющемуся сквозь человека. Надо полагать, «Махабхарата» и «Рамаяна» во многом имели сходные побудительные источники.

Люди осмысляли и гнев и ярость в связи с тем, что обеспечивало их жизнь и убивало их. И солнце было важнейшим предметом человеческой мысли, особенно когда оно было Богом. Поэтому мы находим в этимологических словарях вот такие связки понятий:

«сербо-хорв. Japки“жаркий “горячий “огненный ”, “лучезарный ”;

словен. Jarek“сверкающий ”, “блестящий».  Сравни также чеш. Jaro“весна ”, прил. jarni“весенний ”, jary“бодрый ”, “жизнерадостный ”»(Черных).

Эти понятийные связки, несущие столь разные смыслы, свидетельствуют о большой древности слова. И потому стоит заглянуть в самые его истоки:

«Древнее славянское слово. Представляет собой полную форму с окончанием -ый от первоначального краткого прилагательного jarъ> яръ, “весенний”,                  “сияющий, ясный.

Праславянское прилагательное *jагь происходит от индоевропейской основы *jor (jer-) “год”.. Поскольку в древности год начинался весной, это слово получило значение “весна ”» (Цыганенко).

И далее Цыганенко пытается объяснить, как же все это стало способом описывать внутренне состояние человека:

«Наряду с этим у слова ярый возникли два направления в развитии переносного значения. Одно из них выражает внешние признаки предмета: “весенний ”> “сияющий ”>

ясный”, отсюда прилагательные ярок, яркий... “ослепительный” (о свете), “свежий и чистый по тону, бросающийся в глаза” (о цвете); другоевнутреннее состояние предмета: “весенний “теплый ”> “горячий ”> “возбужденный “увлеченный ”> “смелый” и      “гневный”, отсюда ярый “полный гнева, озлобления, страсти, силы и т.п”».

Объяснения Черных показывают некую историю развития понятия, но, если честно, совершенно не объясняют, как эти внешние признаки огня вдруг ушли внутрь и стали применяться для описания состояний человека. И даже как из теплый и горячий рождается вдруг значения смелый и гневный. Даже увлеченный никак не объясняется солнечным происхождением того огня, что называется яростью.

Боюсь, тут нужно не языковедческое, а психологическое исследование.

 

 

Глава 10. Внутренний враг

Ярость безусловно понимается русским языком как некая ог- ненность человеческой природы. Однако это не единственный вид огня, который мы можем обнаружить в себе. Когда человек сгорает на работе, это не ярость, это скорее преданность делу. И когда он весь лучится от счастья, что-то должно испускать эти лучи. Даже душевное тепло не может не иметь источника, какой-то огонек должен теплиться в душе. Хоть свечка...

Очевидно, что не все виды огня, которые мы можем обнаружить в себе, нуждаются в обуздании, что позволяет сузить поиск. Нас интересует то, что мы обычно сдерживаем, когда оно рвется наружу. А сдерживаем мы только то, что делает нас уязвимым. Очевидно, что многие чувства тоже попадают под это понятие. Их так же принято скрывать. Например, зависть. Но это не значит, что их природа огненна. Поэтому сдерживание не является обязательным признаком огня.

Основным способом найти огонь в себе остается язык. Но с психологической точки зрения, язык — всего лишь отложившиеся в опыте долгие наблюдения народа. Поэтому, опираясь на подсказки языка, придется учиться видеть, обретая мастерство наблюдения.

Что же мы видим, когда заглядываем в себя в поисках огня? Мы обнаруживаем, что во множестве разных случаев из нас рвется нечто, что мы сразу распознаем как желанное, но очень нежелательное. Вот такой парадокс. Когда видишь перед собой негодяя, да еще наглого, так и подмывает врезать ему по морде, ну, хотя бы сказать прямо и откровенно, что о нем думаешь, однако благоразумие заставляет сдерживаться.

Вот эта двойственность в себе и есть главный предмет поиска. Природа её непроста, как это сходу можно разглядеть. Но в ее понимание стоит вложиться, потому что именно здесь мы теряем львиную долю своих жизненных сил, тратя их на то, чтобы удерживать их же порыв. Иначе говоря, мы собственной жизненной силой сдерживаем свою же жизненную силу и несем колоссальные потери.

Поэтому прикладная работа должна начинаться с создания Списка всех видов подобных содержаний сознания. Это, конечно,

труд, но труд этот сопоставим с отладкой хорошего предприятия, которое перестало приносить прибыль, или с машиной, которая ревет, но не едет.

Этот Список стоит сделать. Сначала легко набросав на лист бумаги все, что приходит на ум. А затем выбрав из него главное, с чем обязательно надо разобраться. Так сказать, главные помехи вашей жизни, съедающие больше всего сил. Причем выбрать надо именно такие постоянные проявления, которые вы отчетливо ощущаете тем, что может испортить всю вашу жизнь безвозвратно. Например, вспыльчивость, которая может заставить вас избить человека и сесть в тюрьму или высказать ему такие вещи, которые его обидят навсегда и поведут к большим потерям.

Все это надо найти и поставить себе задачу избавиться от них, как от слабости или порока. Если такое решение удастся принять, то разобраться с тем, как это устроено и работает, сразу станет легче.

Глава 11. Кипит наш разум

Чтобы победить внутреннего врага, его надо очень хорошо видеть и понимать. Впрочем, это не лишнее с любыми противниками. Противники бывают разными — мы ищем тех, с которыми можно справиться сдержанностью, подозревая, что в их природе есть то, что доступно обузданию.

Чтобы отсечь лишнее, необходимо сразу оговориться: в сознании человека есть немало такого, к чему сдержанность неприменима. Например, инородные вкрапления, проявления которых обычно называют сумасшествиями. Я имею в виду не психические заболевания, среди которых, кстати, нет такого, что медицина назвала бы сумасшествием. Сумасшествие — это бытовое разговорное выражение, которым народ обозначает любые повторяющиеся странности в поведении человека.

Клинического идиота или кретина русский язык сумасшедшим не назовет не потому, что этот человек психически не болен. А потому, что он всегда такой. Поэтому он либо урод, либо больной, либо несчастный, но он не сумасшедший. Сумасшествие — это не просто болезнь: это внезапное и необъяснимое изменение

поведения, к тому же делающее человека неуправляемым. Такое изменение поведения отмечается словами: как подменили человека — если он безопасен. Если же измененное поведение тревожит окружающих, они говорят: как с ума сошел. Таким образом, сумасшествие — это опасная разновидность подмены человека. Иное имя для нее — не в себе.

Очевидно, что в этих речевых выражениях просматривается описание некоего явления, которое зоркий взгляд русского человека рассмотрел внутри самого себя. Подмена, которая выражается в смене поведения, в действительности является сменой личности. Та личность, которую ты знал, куда-то ушла и находится вне знакомого тела. Поскольку мы постоянно путаем, что считать человеком — знакомое тело или его наполнение,— мы и говорим: не в себе. Подразумевая, что в этом теле нет прежнего человека.

Но когда мы начинаем вглядываться в то, что осталось, то мы понимаем, что сумасшедший стал как другой человек. И тогда мы замечаем, что у него «другой ум», не такой, какой мы знали. С прежнего он ушел, либо прежний ум ушел вместе с прежним человеком.

В моем описании это звучит как полная потеря прежнего. Но как раз полные потери былого ума и не являются сейчас для меня важными. Это действительно психиатрический случай, с которым сам человек не справится, поскольку его действительно нет. Справляться некому.

Я говорю о тех отклонениях от обычного способа думать и вести себя, про которые можно сказать: меня как понесло. Или: не знаю, что на меня нашло. Это довольно частое явление, когда мы на какое-то время теряем осознавание и не управляем собой. А очнувшись, жалеем о сделанном или сказанном. Такие потери себя тоже являются своеобразными сумасшествиями, поскольку мы явно сходим с привычного ума и действуем как по чужой воле.

Все такие сумасшествия вполне доступны для лечения и убираются кресением. То есть выжигаются внутренним огнем, кре- сом, который омолаживает и возвращает к жизни. Но меня сейчас эти случаи не интересуют. Я рассказываю о них лишь затем, чтобы показать: их природа такова, что вы не можете им сопротивляться

и сдерживаться, потому что на какое-то время вас втягивает в чужой ум. Бороться с этим несложно, но после того, как выходишь из этого состояния.

В этой работе меня интересуют те случаи, когда вы остаетесь в себе, видите, как на вас находит, все осознаете, боретесь, но не можете сдержаться, потому что нахлынувшее затопляет вас всецело и полностью захватывает. Как устроен такой вид помех?

Начну с простого описания происходящего, то есть с того, что с очевидностью наблюдаемо. Во-первых, все подобные приступы случаются, когда вас что-то возмущает. И это что-то вы рассматриваете как живое, думающее и имеющее волю, то есть совершающее поступки по выбору. Воля эта для вас чаще всего злая, хотя это вовсе не обязательно. Нахлынуть могут и добрые чувства. Просто плохое занимает нас больше и сильнее портит жизнь. А мы пока заняты убиранием помех и возвращением жизненной силы. Воскресение — это именно возвращение своей жизненной силы.

Следовательно, мы можем говорить о том, что в этом явлении всегда есть Я и есть Некто, кто своими намеренными действиями вызывает мое возмущение. Обратите внимание: нас не возмущает плохая погода или ширина реки, которую надо переплыть. Они могут нас расстраивать, но возмущаться не на кого. Для возмущения нужна другая личность, которая намеренно мне мешает.

Намеренность эта, правда, особой природы. Допустим кто-то помешал вам, скажем, перебежав дорогу, так что вам пришлось резко тормозить или прилагать усилие. Вы возмущаетесь, хотя человек и не собирался вам вредить. Он всего лишь не подумал о вас. А мог бы! И вы возмущаетесь: этот идиот и вам мог бы навредить и сам бы получил повреждения от вас, хотя вы были бы совершенно не виноваты. Но этот сбой вашей жизни не должен был бы состояться, если бы тот человек дал себе труд думать.

Вот это определяет предмет нашего возмущения. Возмущение может вызывать только другой разум, действительный или предполагаемый. Более того, возмущаться способны только разумные существа. Животные не возмущаются. Они либо нападают, либо убегают. А вот приматы уже способны на возмущение.

Следовательно, для возмущения нужны два разума, взаимодействующие между собой с нарушением разумности. Звучит так, как если; бы между людьми был заключен всеобщий договор соблюдать разумность всеми доступными нам силами. И нарушение его — предательство, за которое нам дано право наказывать.

Соответственно, и возмущаться может только разум. Но что при этом происходит? Помните знаменитое: кипит наш разум мущенный'? Разум, обнаружив сбой в работе другого разума, будто закипает, и в смертный бой вести готов. В смертный бой за что? За справедливость? Нет. За разумное устройство нашего мира! Очевидно, именно таким был исходный договор, когда нам прививали разумность.

Однако в разуме нечему кипеть, разум — это своего рода машина по использованию образов для достижения жизненных целей. Он не может кипеть, он может рассуждать, представлять, воображать, задавать вопросы и решать задачи. Он не кипит, он лишь пленка из образов, лежащая на поверхности сознания. Кипит под ней, но когда мы пытаемся разглядеть это кипение, оно доступно для восприятия только сквозь пленку разума. И потому кажется, что кипит сам разум.

Однако вспомните, что происходит, когда кипение все же прорывает эту пленку? Вас швыряет в смертный бой, то есть в совершенно неразумные действия. Разум может это сдерживать, разум может перевести кипение либо на что-то иное либо в управляемое состояние. Но кипение самостоятельно и не имеет отношения ни к работе разума, ни к Науке думать. Именно оно и является предметом сдерживания и целью обуздания.

Глава 12. Переживания

Не думаю, что есть психологический словарь, в котором можно найти статью о возмущении. Психофизиологическая психология не в силах осмыслить это явление на своем языке, то есть через условно-рефлекторную деятельность. Между тем вряд ли психология может стать полноценной наукой, если не поймет того, что правит человеческой жизнью.

Можно сказать и иначе: возмущение составляет изряднейшую часть нашей жизни. Возмущаться так же существенно, как думать, чувствовать, хотеть, помнить. Как пел когда-то Окуджава:       наша жизнь то пальба, то гульба. Или в другой песенке:

из чего же, из чего же, из чего же сделаны наши девчонки? Так вот наша жизнь сделана или состоит из нескольких внутренних действий, которые чередуются, заполняя собой наше внутренне пространство, то есть сознание.

При этом, надо признать, нам свойственно весьма неверно оценивать эти действия. К примеру, я непроизвольно поставил «думать» на первое место, поскольку разум для меня значим и кажется главным в человеке. Но это лишь предпочтение. А вот если мы посмотрим на подобные вещи статистически, а психология последние десятилетия любит статистику, то окажется, что львиную долю времени мы заняты не тем, что составляет разделы учебников психологии. Мне думается, что не менее девяти десятых времени бодрствования мы поглощены переживаниями. Возмущение вполне может быть вторым по объему состоянием нашего сознания. Хотя некоторые стойкие чувства могут соперничать с ним. Думание же посещает нас лишь краткими вспышками.

Последнее объясняется тем, что разум наш чрезвычайно хорош и быстр, а задачи, которые мы ставим перед собой по жизни, слишком легки. Мы просто не перегружаем его. Причем очень сильно не перегружаем. Соответственно, думать взрослому человеку, чья жизнь налажена, просто не о чем, а впустую разум работать не умеет.

Однако свято место пустым не бывает, и сознание, как только хозяин уходит, тут же заполняется переживаниями. Переживания — это, условно говоря, повторные проживания той же самой жизни, что у вас была, но была не слишком удачной. Благодаря ему мы находим лучшие решения жизненных задач и делаем себя совершенней. Но кто это делает, кто этот Я? Тот, кто плохо решал жизненные задачи до этого. А это всё тот же разум.

Следовательно, как только разум обнаруживает, что ему нечем заняться, он переключается на самосовершенствование. Самосовершенствование это условное: разум в действительности не меняет при этом свою природу. Он дотачивает те орудия, с помощью которых обеспечивает наше выживание. Иначе говоря, это

внешнее совершенствование, которое между тем позволяет разуму высвободиться из задач выживания, собрав силу для главного. Если оно придет...

Самое главное в этом то, что переживание, если оно имеет в своей основе некую болезненность, может быть вязким и плохо выпускает из себя разум, когда появляются другие задачи. Поэтому от болезненной зависимости от переживаний надо избавиться. Делается это с помощью все того же кресения. Но вот когда ваши переживания стали чистым самосовершенствованием разума, они очень легко выпускают из себя, хотя бы для того же возмущения. Так что если вы хотите овладеть обузданием, необходимо сделать свои переживания легкими.

Повторю: основная жизнь нашего сознания, а значит и разума, проходит в переживаниях. Переживания — это среда, в которой мы живем и не можем не учитывать. Поэтому любая работа над собой просто должна начинаться с подготовки этой среды, ее освоения и устройства. И это вовсе не такая уж сложная работа, хотя может оказаться вполне трудоемкой.

Суть ее проста: вы наблюдаете за тем, чем обычно заняты, и поднимаете культуру своего самосознавания. А затем, освоившись, отмечаете все случаи, когда с трудом вырывались из переживаний для взаимодействия с жизнью. Во всех этих случаях в переживании обнаружится явная или скрытая болезненность, у которой была вполне определенная причина. Это и есть наш противник. Каждую такую причину стоит найти и устранить. И так до тех пор, пока ваши переживания не станут легкими, превратившись в своего рода гимнастику разума.

Глава 13. Возмущение

Я пока не в силах сказать, что такое возмущение, но оно обладает большой силой и может прорвать пленку даже тяжелых переживаний. Патологические переживания могут быть причиной действительных психических заболеваний, вроде маний, фобий, психозов или аутизма. И тогда возмущение, пробившееся сквозь переживания, оказывается целительным, оно возвращает человека к жизни и действительности.

Таким образом, возмущение — отнюдь не «отрицательная эмоция», как могли бы определить его психологические словари. Впрочем, словари вообще небрежны с этим понятием. Они предпочитают не давать действительного определения, чем выдают, что в действительности не понимают, что это такое. Так у Ожегова:

«Возмущение — сильный гнев, негодование». Соответственно:

«Гневчувство сильного возмущения, негодования» (Ожегов, 1949). Другие словари следуют в этом случае Ожегову.

Возмущение не есть гнев: нельзя ставить между ними знак равенства, поскольку так мы просто обедняем наш язык. Раз есть два имени, значит, народ видел и два явления. Возмущение и гнев должны чем-то различаться. Как и негодование. Кстати, чтобы это могло означать, кроме возмущения?

Вопрос не праздный, поскольку в негодовании скрыты какие- то подсказки. Слово это явно отделилось от исходного значения, потому что мы не можем себе представить, чем бы могло быть годование или как иначе мог бы вести себя негодующий, кроме как бегая, крича и размахивая руками. Словари объясняют его через то же возмущение и еще недовольство. Следовательно, негодование — это выражение недовольства. Довольство же вид удовлетворенности. Негодуя, мы показываем, что нечто сделало нас неполным, лишило какой-то полноты, а с ней удовлетворения, поэтому единственное производное от негодования — негодный.

А вот для него возможно существование и без отрицания — годный. Тут и скрывается подсказка. Ты либо годен, либо не годен, очевидно, для дел и для жизни. И если в этом кто-то виноват, ты возмущаешься. Негодуя, мы сердимся на тех, кто ухудшил нашу жизнь. Либо, кто предает разум. В этом смысле негодование шире, чем возмущение. Что для меня значит, что возмущение, как некое внутреннее движение, является основой, из которой и вырастает негодование.

А что такое гнев? Не готов к глубокому исследованию прямо сейчас, но подозреваю, что это определенная ступень в развитии возмущения. Та ступень, когда ты готов перейти к действиям, то есть наказывать. Но зарождается возмущение без гнева. В гнев ему надо еще перейти.

Но что такое возмущение само по себе? Если исходить из языка, то оно явно связано со смущением, а значит, с мутью. Странно.

Но объяснимо, если мы примем, что возмущение — это не слово, и даже не понятие, а имя явления, которое наблюдалось вживую. Как, к примеру, видим вспыльчивость, словно взметнувшееся облако пыли.

А что мы видим в той части себя, где можем наблюдать возмущение? Конечно, мало кому удается достигнуть такой глубины само-сознавания. Однако если мы вдумаемся, то станет очевидно: вначале, углубляясь внутренним взором в себя, мы созерцаем свой разум. Конечно, он может подменяться весьма разнообразными проявлениями, вроде мышления или переживаний. Но в основе все же разум.

И он как некая пленка, наброшенная на наше сознание, значит, прикрывающая ту глубину, которой наше сознание распахнуто в мир. Где-то на другом конце сознания происходит восприятие этого мира, и оттуда поступают раздражители. Иногда они внешние, вроде поступков других людей. Иногда внутренние, вроде ощущения голода из тела или чувства любви из души. Но все они должны вступать во взаимодействие с разумом, если мы хотим их использовать или перевести в действие. И что мы в таком случае видим в наблюдении?

Некое исходное состояние разума, которое нам кажется ясным в силу своей привычности. А затем, когда произошло взаимодействие с раздражителем, разум превращает его в задачу и принимается ее решать. И тогда мы видим разум в работе. Редкие мгновения!

Но случается, что разум не может решить задачу, в силу, скажем, противоречивости наших внутренних установок. К примеру, девушке очень хочется, чтобы гость обратил на нее внимание, но надо быть скромной и избегать мужчин. Он обращается к ней, может быть, делает ей комплимент, и она смущается. Это так привычно! Но что при этом происходит?

Разум не может решить противоречивую задачу однозначно, он создает два решения одновременно, они накладываются друг на друга, и прежняя ясность и прозрачность разума уходит. Он стал мутным. Девушка смутилась, ее рассудок помутился. Что значит, разум перестал обеспечивать человека средствами для действий.

Почти то же самое происходит и при возмущении. Нечто поднимается из глубин меня, проходя сквозь сознание, и воздействует на разум. Разум мутится или, как говорят, помутилось в голове. И если давление продолжается, разум отключается, уступая место тому, что поднялось из глубины. И теперь оно вместо разума. И оно действенно, как стихия или древние боги.

Получается, что возмущение — это совсем не то, что заставляет меня действовать. Это как раз то, что мешает действовать стихии, что пытается удержать ее хоть как-то управляемой, хотя бы высказать ее в словах.

Возмущениеэто следующая ступень сдержанности. А значит, искусство, близкое к обузданию. Им нельзя пренебрегать — его надо освоить, как еще одно искусство древнейшей йоги, сопоставимое с тапасом Вед или Топухом мазыков.

Глава 14. Возмущение и сдержанность

Сдержанность никак не может относиться к возмущению. Нельзя сдерживать мутность разума, хотя разум можно приводить в порядок, убирая муть и восстанавливая его работу. Но это не сдержанность.

А возмущение — это имя и для расстройства разума и для причины этого расстройства. Но если мы представим себе возмущение образно и увидим его как пленку разума, которую пытается прорвать некая сила, то примем, что возмущение сдерживает эту силу. Сила рвется сквозь разум, разум мутится, но держит. Так что точнее было бы посчитать возмущение одним из состояний разума, а именно таким, в котором разум, как действительная пленка, растягивается, мутится, но держит давление.

При таком взгляде в русском языке появляется возможность для еще одной языковой игры. Когда мы говорим привычное: я чувствую, как рвется возмущение, — что мы имеем в виду? Что набухает некий пузырь, который вы не можете удержать? Или что некая пленка готова разорваться? При первом выборе мы имеем в виду то, что набухает под пленкой. При втором — саму пленку. Если мы хотим пройти дальше, нам придется избрать второй вариант, потому что возмущение не пытается вырваться.

Что же происходит при возмущении и что при сдержанности? Нам не ответить на этот вопрос, не описав участие разума в происходящем. А он не просто замешан — он тут главный. Вспомним, как начинается возмущение? Это довольно трудный предмет для самоосознавания. Возмущение захватывает и отбирает способность наблюдать за собой. Именно когда приходит возмущение, это особенно трудно. Тем не менее осознавание происходит, и при определенных усилиях мы можем восстановить все. Поэтому вспомните, с чего начинается возмущение и последующая борьба с ним.

Они не начинаются просто так или ни с чего. Язык отчетливо показывает, что у возмущения всегда есть причина. Мы всегда возмущаемся на кого-то или на что-то. Но это «что-то» обязательно принадлежит кому-то. К примеру, нас возмущает чья-то наглость, хитрость, жестокость, бездушность, невнимательность, самовлюбленность... Иными словами, для возмущения нужен другой человек. Но не как таковой — человек сам по себе нас не возмущает. Даже наоборот. Нас возмущают некие отклонения от ожидаемого, как от своеобразного исходного Образа Человека. Как если бы мы все были приобщены к Творению или где-то в мировом пространстве духовных миров этот Образ доступен нам для сличения в любой миг.

Что же получается? При виде изначального Образа человека, воплощенного в другом человеке, мы спокойны и дееспособны. Значит, вид правильного Образа переводит меня в разумное состояние либо мой разум в рабочее состояние. И это считается сутью и смыслом существования человека разумного — просто быть разумным как можно дольше, лучше — всегда. На искажения чужого Образа, что означает, Образа разума в другом человеке, мы возмущаемся.

Но если мы не забыли, что возмущение — это замутнение или искажение разума, значит, неверная работа другого разума воздействует на мой и искажает его. Очевидно, это происходит не всегда и не просто так. Для передачи такого воздействия чужой разум должен вступить с моим во взаимодействие. Именно взаимодействие вскрывает мой разум для чужого и оказывается передающей средой для искажений.

Надо однако отметить, что не все подобные взаимодействия бывают прямыми. Иногда мы способны возмущаться человеком, который к нам напрямую не обращается. И даже киногерой может нас страшно возмущать. Думается, тут все же имеется перенос происходящего на себя. В психологии это называется эмпатией, то есть вчувствованием, хотя было бы лучше назвать это сопереживанием. Иначе говоря, мы проживаем подобные взаимодействия в предчувствии, и этого достаточно для возмущения.

Что же происходит при возмутительных проявлениях искажающего воздействия? Мы как бы подвергаемся нападению которое имеет целью исказить наш разум. Как это делается? Человек вынуждает меня отвечать своими действиями на поступки, не соответствующие Образу разумности. Тем самым я вынужден сломать свой разум ради другого человека. Это ощущается недопустимым, как трещины на обшивке корабля. Трещина — это смерть. Особенно если корабль космический. Ее нужно немедленно закрыть и заварить.

И вот включается аварийная система корабля и начинается срочная починка. Сначала трещина запечатывается пленкой, а затем заваривается потоком огня. Вот такая метафора.

Итак, воздействие на меня, прямое или отдаленное, но угрожающее потерей Человеческого Образа, рассматривается разумом как угроза выживанию. Разум распознает ее причину как нарушение разумности и вызывает огонь, который должен залатать дыры в моем корпусе, а заодно починить и разум Иного. Таким образом, мы поддерживаем исходно обязательный уровень-разумности, заданный человечеству.

Если воздействие оценивается как чрезмерное или ненужное, мы его сдерживаем. Конечно, это делает все тот же разум.

Глава 15. Сдержанность

Словари русского языка не имеют действительного понимания сдержанности, но дают несколько чудесных подсказок. Например, сдержанный — это владеющий собой. Или ровный, без резкостей. А сдержанное выступление, сдержанные оценки — это высказывания, избегающие крайностей. Исходя из этого, можно посчитать нашу сдержанность идеалом конфуцианства — срединным путем, одинаково удаленным от всех крайностей мира. Приведенные примеры показывают, что сдержанность как понятие проделала немалый путь в своем развитии и уже превратилась в некую черту общественного поведения. Однако исходно сдержанность — явление глубоко личное, даже глубинное и внутреннее. По сути она даже не всегда относится к взаимоотношениям с другими людьми, поскольку применяется для погашения любых порывов, не только направленных против разума. Например, оказавшись где-нибудь в походе перед выбором перепрыгивать через пропасть или идти в обход, вы не можете испытать возмущения, но вполне можете возбудить в себе порыв прыгнуть. И либо прыгните, либо сдержитесь.

Что вы при этом будете ощущать и сделаете? Ощущения эти всем знакомы. Вы глядите на задачу, стоящую перед вами, и ощущаете, что она вас как-то пугает. Прыгнуть через пропасть, войти в холодную реку, выхватить уголь из костра, перебежать дорогу перед машиной — это действительно опасно для жизни. Точнее, для тели — физического тела. Но и высунуться со своим высказыванием на глазах у людей тоже ощущается опасным. Только это опасность не для тели, а для личности. Ощущение опасности — обязательная составляющая сдержанности.

Однако такой же обязательной составляющей является и наличие задачи, которую можно решить одним сильным движением. Раз появились задачи, значит, речь идет о работе разума. И мы с очевидностью видим, что вначале разум оказывается перед задачей, которую совсем не просто решить. Но явно находит решение, в котором, однако, сомневается. Это решение заманчиво, так что разум создает образ действия, ведущий к победе. Но когда начинает прикладывать его к действительности, понимает, что на деле решение может и не состояться. И тогда он отменяет его.

Это вкратце. А если заглянуть поглубже, то мы обнаружим, что создав решение, человек не просто оценивает его с точки зрения действительности. Он вводит себя в состояние готовности, собирая необходимую для рывка силу. И какое-то время пребывает в состоянии готовности к действию, как бы примеряя к действительности не образ действия, а количество сил, которые может вложить в воплощение этого образа.

В эти мгновения он производит либо переоценку своих возможностей, либо переоценку действительных затрат. К примеру, если речь идет о том, как выступить публично, то сначала мы смотрим только на себя: смогу ли я выступить. И когда убеждаемся, что сможем, то собираемся с духом — так этот сбор сил называется в подобных делах. Но, собравшись, мы расширяем объем оцениваемого образа. Теперь кроме возможности выступить мы смотрим и на последствия. Сможем ли мы перенести, скажем, неудачу, случись она. Или выдержать насмешки и каверзные вопросы. И отказываемся от решения.

Отказавшись, мы как бы расслабляемся, что в действительности означает не убирание напряженностей, а снятие с тела образа действия, державшего мышцы в готовности к необходимым движениям. Вместе с расслаблением мышц отступает и та сила, которую мы подтянули к некой своей поверхности, чтобы использовать. Однако расслабление позволяет еще раз задаться вопросом — удалось ли бы справиться с задачей? И мы снова видим, что победа возможна. Тут же возвращается образ действия, с ним подтягивается необходимая сила, мышцы переводятся в боевую готовность и так может повторяться много раз.

Мы неоднократно испытывали эти состояния и прекрасно осознаем, когда придерживаем рвущееся из себя движение, а значит, сдерживаем силу, которая готова запустить это движение. Как мы это делаем?

Есть искушение посчитать, что неким разумным решением. Однако опыт проживания подобных состояний у нас настолько велик, что обмануть себя трудно. И мы вполне можем опробовать это на себе прямо сейчас, чтобы восстановить ощущения. Просто представьте, что прямо сейчас возьмете и прыгните с того места, где читаете эту книгу. И почувствуете, как нечто в вашем животе и во всем теле пришло в готовность. И только одно решение...

Решение это должен принять разум. Это верно. Но то, что придерживает силу в животе, совершенно иной природы. Оно подобно руке, которая накладывает ладонь на клубы силы сверху и замирает, обратив взор на хозяина: ну, так прыгаем?

Это не разумная часть нашей природы, но вполне управляемая разумом и очень ему послушная. Таким образом сдержанность — это не моральное качество строителя коммунизма, а часть некоего устройства или тонкого состава человека.

Глава 16. Тонкий состав

Естественнонаучная гипотеза, предполагающая, что в мире и человеке нет ничего, кроме вещества и энергии, чрезвычайно соблазнительна своей простотой и общедоступностью. Для того чтобы видеть Бога, нужно делать усилие, к тому же постоянное. Чтобы видеть вещество, усилие не требуется. Чем больше лишнего мы отбрасываем, объявив его несуществующим, тем проще мир и легче жить.

К тому же Боги все равно не вмешиваются в жизнь отдельного человека, поэтому, веришь ты или не веришь, в мире ничего не меняется.

В итоге мы живем в мире простых парней и гордимся своей простотой. А древние гордились тем, что были непросты и могли понимать сложные вещи. Для сытой жизни это совершенно не обязательно, но как раз сытость и не была ценностью для тех людей. Их вели и заставляли действовать совсем иные голод и жажда. Когда ты ищешь бессмертия, твое тело должно строить себя из стихий, чтобы стать бессмертным, стихиями нельзя овладеть с помощью физиологии и пищеварения. Для них требуется совсем иное тело.

Все великие народы, хранившие тайные знания, несли как величайшую тайну знание именно о бессмертном теле, сотканном из стихий. Иное его имя — тонкое тело, или, по-русски, тонкий состав. Наши современные понятия складываются наполовину из йогических намеков, подпорченных теософией и агни-йогой, наполовину из энергетизма, выдающего себя за порождение современной физики. Все это по большей части мифология. Но мифология стойкая, потому искажает она некую действительность. А значит, ее и отражает.

Мифология сама по себе не плоха, если только ее не принимать на веру, не считать действительностью, а использовать как иносказание, намек на что-то, что словами высказать не удается или необходимо скрыть от непосвященного. Но все намеки нужны лишь для того, чтобы однажды открыть настоящее. Их основная задача — не рассказывать о мире, а вселять надежду. Надежда же эта проста: если мы правильно выстроим эксперименты и приложим достаточно усилий, скрытое и даже сокровенное однажды должно открыться нашему наблюдению. И вот мы приложили усилие понимания к тому, чтобы понять, как происходит возмущение и сдерживание, и с очевидностью понимаем: эти слова скрывают за собой понятия о чем-то, что выходит за рамки разума и даже не имеет в нем образов для своего описания. Но при этом, если четко определиться со всеми используемыми понятиями, то обнаруживаешь, что они не покрывают всего, что оказалось доступно наблюдению. Под пленкой образов и понятий, в безымянной глубине сознания, встречаются и противодействуют какие-то силы, которым нет имени. Но мы их, оказывается, все время чувствуем, видим и даже умеем использовать!

Так тонкий состав становится частью моей действительности. И так его можно выявить в любом месте, где находишь определенное количество разумных понятий о своем устройстве. Надо лишь приложить достаточное усилие понимания, и образная пленка разума прорвется при возмущении, и из-под нее вынырнет нечто древнее, глубинное и не имеющее никакого отношения к веществу и физиологии. К тому же от него всегда слегка попахивает бессмертием и разит потерей спокойной и сытой жизни...

О своем тонком составе можно подозревать или догадываться, но о нем нельзя знать. Он не должен превращаться в предмет знания: любой кусочек знания о нем, приходя к тебе, должен настолько потрясать, взрывая все твое естество, что ты тут же становишься им. Мысль не такая уж прозрачная, поскольку мы привыкли жить, нет, существовать иначе. Но вглядитесь: есть вещи невозможные одновременно, как нельзя, к примеру, думать сразу о двух вещах — только по очереди. Так и с этими вещами: они не вместе, они или-или. В прекрасном и яростном мире тонкого состава нельзя знать и быть. Можно лишь или знать, или быть.

Ты либо знаешь о тонком составе и можешь о нем рассказывать, либо ты уже Это и так живешь, стремительно уносясь в бессмертие.

Что именно может входить в тонкий состав человека?

Самый простой ответ: все, кроме тели, то есть физического тела. Но что именно?

Начнем по порядку: чтобы тель жила, ей достаточно физиологии, то есть внутреннего устройства, но ни анатомия, ни физиология к тонкому составу человека, как его видели наши предки, не относятся, это все тель. Тонким составом звалось то, что приближает нас к духовному.

Поэтому исходно предполагается, что в тонкий состав входят Дух и душа. И мы все понимаем, что такое стойкость духа, к примеру, или душевность. Иными словами, мы вполне в состоянии наблюдать в себе такие проявления, которые телесно никак не объяснишь, а народ оставил нам в языке способы называть эти вещи, и удивительно точно называть!

Но вглядимся в то, как мы действуем. Вот душа в ее порыве возжелала чего-то, мы не в силах полететь вместе с ней, потому что тело наше тупо и инертно. Его надо заставить сделать то, что желает душа. Такова ловушка, в которой мы обнаруживаем себя, воплотившись.

Чтобы тело начало действовать, нужно понять, что ты хочешь, создать образ действия, передать этот образ телу, и заставить его выполнять этот образ. И все эти действия исполняются в разных частях нашего тонкого состава. К тому же, не будем забывать, что человек — существо двух миров. Он живет в мире-природе и мире-обществе, и для каждого из них у него свое тело. Тело для выживания в обществе — это личность, и поэтому желания души, связанные с другими людьми, необходимо выполнить не только телью, но еще и личностью.

Итак, кто-то должен понять душу, и мы не знаем, кто это. Этот, способный на понимание так привычен, что мы его совсем не замечаем. В итоге он, как тот герой русской сказки, в собственном доме не знает, когда водяной царь ловит его за бороду... Мазыки звали его Скенью или Сокровенным телом.

Но, поняв, ты должен создать образ действия. Это уже проще, это делается в разуме, и воплощается в вещество сознания. Является ли разум частью Сокровенного тела, одним из его органов или самостоятельным телом, в которое мы погружены, как в тель? Вопрос, требующий ответа. Но в любом случае, он входит в тот состав, который обобщенно называли Сокровенным человеком.

Однако созданный разумом образ не может просто управлять телью. Он слишком тонок, чтобы она на него отозвалась. Нужно превратить его в более грубый образ, условно говоря, перекодировав в электрические сигналы нервной системы. И кто-то должен это сделать. Это тонкое тело, которое грубее сознания, но тоньше тели, называли Призраком. Именно в нем люди остаются иногда бродить возле места своей гибели.

Это тело способно переводить образы сознания в нечто, близкое к биоэлектричеству нервной системы, которую, конечно, в старину не знали, но прозревали как Тело боли. Что, кстати, очень верно, поскольку ничего, кроме ударов электрическими разрядами нервная система не может. А уж она-то и передаст всю необходимую последовательность уколов в тель, так что мышцы будут сокращаться так, как нужно для достижения желаемого.

Вот так мы и описали все очевидные передаточные среды, позволяющие тонкому воздействию души и духа нисходить до грубого вещества. Часть этого состава — просто среды, а часть, похоже, тела, вложенные одно в другое, как матрешка. Возможно, их больше, но нет смысла множить сущности без надобности, ограничимся пока очевидной достаточностью.

Единственное, что еще необходимо упомянуть, как относящееся к тонкому составу, это скрытое или сокровенное устройство физического тела, обеспечивающее воплощение. Душа не смогла бы без него удержаться в теле, она бы провалилась сквозь тель, как сквозь стену. Поэтому тела наши имеют некое устройство, состоящие из жил и стогн, которое работает как ловушка для улучшения воплощенных душ.

Ищущему ведогони его необходимо знать, потому что это устройство не только позволяет запирать души в телах, но и отпирать пути для желающих выйти...

Заключение. Вглядываясь в неведомое

Философия умирает. Когда-то она была прикладной наукой, даже образом жизни. Затем стала способом говорить об истории идей и мыслителей. Теперь в ней умирает теория познания. Сначала гносеология была заменена эпистемологией, то есть теорией научного знания, а теперь уже сами профессиональные философы не понимают, какое они имеют право на этот способ познания, поскольку он принадлежит не философии, а науке.

Заменив гнозис на эпистемэ, философия утратила возвышенность, а с ней и право на познание. Наука с научным познанием справляется без философии. Это естественно. А собственный предмет познания, на который намекал гнозис, современной философии стал не нужен. Такой предмет нужен тому, кто учит жить. Наука жить учит и помогает. Философия с утратой гнозиса утратила и связь с жизнью.

Но если мы задумаемся о тонком составе и том, что видим в глубинах самих себя, мы выходим за рамки естественной науки, но входим в особое тело, а через него и в иной мир, где наша жизнь только начинается. Поэтому самое время заново учиться познавать и осваивать действительность. Для дальнейшего движения нам понадобится философская теория познания. И если ее нет, придется создавать.

Но пока в качестве основы нам достаточно вполне понятных и простых вещей, часть из которых мы уже сделали. Во-первых, мы расслоили сложный понятийный клубок на слои и понятия и соотнесли их через самонаблюдение со своей внутренней действительностью. И выяснилось, что часть наблюдаемого отчетливо соотносится с определенными понятиями и имеет уже имена в русском языке. Но есть и такое, что теперь бесспорно наблюдаемо, но еще не понятно.

Это как раз то, что вздымается из моей глубины, когда я возмущаюсь, и искажает работу разума, делая сам разум мутным и несвязным. Так же и то, что сдерживает, то есть оказывает собственно сдерживающее воздействие. Оно сходно по своей природе со вздымающимся и точно так же управляется разумом, но в каком-то смысле противоположно той силе, что проявляется через возмущение. Они как вода и пламень.

Теперь нам нужно дать этим обнаруженным явлениям имена, чтобы их различать, и не только не путать, но, главное, не утерять. А затем описать в подробностях со всеми чертами и проявлениями. Первое, что приходит на ум, что и вздымается, и сдерживается некая Сила. Но это неудачное имя, потому что оно не столько выделяет увиденное из общего потока воспринимаемого, сколько сливает со всем остальным, что также зовется силой. Даже если это действительно сила, это Сила особая, поэтому имя должно эту особость отражать. К примеру, когда мы называем то, что сдерживает, Дланью бога, мы никогда не спутаем увиденное с другими проявлениями силы или сдержанности.

Какое же имя взять для того, что поднимается в возмущении? Придумать ли что-то совершенно бессмысленное, как принято в науке, заимствовав из какого-нибудь мертвого языка? Или же воспользоваться подсказками языка живого и родного?

Я бы предпочел последнее, чтобы быть как можно ближе к жизни. Но тогда мне придется пойти вслед за принятым способом называть это огнем. А я заглядываю в свое возмущение и не вижу никаких признаков огня. Почему древние видели в этом ог- ненность? И почему ее не вижу Я?

Придется поднять все языковые примеры описания подобных явлений и создать описание огня исходя из потребностей этой задачи. Попросту говоря, теперь передо мной стоит задача понять, что такое огонь. Не с физической точки зрения, конечно. Скорее, с антропологической. Но без огня дальше не пройти.

Часть вторая

РОДНАЯ  РЕЧЬ

Что вздымается из моих глубин?

Проделав несколько предварительных упражнений, включающих самонаблюдение, я расчленил исходный понятийный клубок, который существовал у меня в отношении возмущения и сдержанности. Благодаря этому, явление разделилось для меня на несколько частей.

Во-первых, очевидно, что все действия разворачиваются вокруг разума, как некой срединной основы. И разум, с одной стороны, предназначен противодействовать неким стихиям, вроде огня, живущим во мне и могущим уничтожить мою жизнь, а с другой, он сам вполне в состоянии управлять подобными стихиями, что должно означать, что он обладает сходной природой.

При этом, часть присутствующих стихий безопасна и управляема, а часть разрушительна, и нуждается в обуздании. Именно они вздымаются из неких моих глубин, захватывая меня, и их я узнаю по овладевающему мной желанию сдержать и спрятать. Но это мои проявления, а значит, моя природа. И хоть я от этой своей природы всячески открещиваюсь из соображений выживания в обществе, знать ее необходимо.

Поэтому я начну исследование своего внутреннего огня, на первый взгляд, через неожиданный материал — я начну с речи и языка. Ведь не зря же было подмечено, что поэту дано глаголом жечь сердца людей... О чем это?

Глава 1. Глубина

Естественнонаучное представление о человеке сделало меня плоским. Я все знаю о своей анатомии, и искать в теле что-то, кроме обмена веществ и рефлексов, так же глупо, как искать йети в изношенной вдоль и поперек шлюхе-Европе. Естествознание не в силах объяснить даже то, как рождается личность.

Рефлекторная теория никак не объясняет поведение человека, тем более то, что творится у меня на душе. Не объясняет это и биохимия, хотя химическими способами человека можно и возбуждать, и подавлять. А вино с древности делает нас разговорчивей, как если бы ослабляло некие «сдерживающие центры» и освобождало речь.

Так что же, речь — это одна из тех стихий, которые мы должны сдерживать? Но она — с очевидностью не огонь, хотя при этом может быть огненной...

Естественнонаучная теория психологии — всего лишь гипотеза, которую я не разделяю. Точнее, признаю ее объяснительные возможности на границе между душевной жизнью и физиологией человека, где работает нервная система. Она описывает переход от физического тела к более тонким телам, обеспечивающим душе возможность воздействовать на телесное вещество с помощью биоэлектричества нервной системы. Однако это не единственная переходная среда, имеющаяся у нас.

При внимательном вглядывании в себя мы обнаруживаем еще немало необъяснимого. О, наши глубины полны неведомого! Но начну с очевидных вещей, которые первыми приходят на ум. Конечно, из числа так или иначе сдерживаемого, а значит, нуждающегося в обуздании.

Очевидно, что вся Раджа-йога посвящена обузданию. И то, что во второй главе Патанджали требует от новичка освоить и древнее искусство тапаса, никак не отменяет того, что это нужно для главного — для овладения управления собственным умом или сознанием. В общем, тем, что ты обнаруживаешь, когда заглядываешь в свою «голову».

В действительности, предмет исследования Патанджали очень плохо определен. Он просто называет его читтой, а европейские переводчики понимают под ней то сознание, то ум. А я бы предпочел разделить на несколько частей: разум, чувства, желания. Иными словами, читта оказывается не именем для всего этого, а названием той сцены, на которой наши внутренние содержания себя показывают.

Это очень разные вещи. Но в них есть одна общая черта, которая и позволила сделать их все предметом йоги — они очень плохо управляются нами, и потому требуется искусство обуздания или йога. Слово, как известно, одного корня с древнерусским иго, то есть ярмо. Получается, что, заглянув в собственную глубину, ты можешь, кроме внутреннего огня, обнаружить много разных вещей, с которыми сталкиваешься каждый день. И они гораздо более привычны, чем огонь. А значит, и более доступны для изучения. Почему же нам так хочется заняться огнем, а не этими привычными вещами?

Ответ прост и очевиден: все это мы уже пробовали, и потерпели поражение. И теперь просто хотим сбежать на новые поля, в надежде, что там повезет. А Патанджали предлагает трудиться. И разум тоже говорит, что сначала стоит освоить то, во что вложено более всего труда и что понятно и освоено лучше прочего.

Нет никаких тайных методов, которые позволили бы достичь успеха в освоении огня, в обход полной неуправляемости всего остального. Чудо не произойдет. Просто будет еще одно поражение, потому что все то, что мы не смогли покорить за жизнь, останется помехой и для глубинной работы с огненной стихией. Патанджали не начинает действительное обучение с тапаса, освоению огня предшествуют Яма и Нияма — воздержание и правила.

Если вы вчитаетесь в те строфы Йога-сутр, что описывают эти ступени работы, то обнаружите, что они так или иначе связаны с обузданием чувств и желаний. И никакого огня. Почему? Именно потому, что настоящий искатель бессмертного тела подготовит свою победу и сделает все необходимое, чтобы работа не сорвалась.

Поэтому, заглядывая в свою глубину, стоит искать не чудесное, а самое привычное. Большая часть подобных вещей никак не выглядит огненной, но при этом обладает огромной силой и совсем неуправляема. Или, что чаще, уже как-то управляема. И это означает, что в обуздание ее вложен огромный, разумный труд. А значит, накоплен опыт, который следует осознать, чтобы использовать при обуздании главного.

Но осознать, значит, превратить в знание. Поэтому начать стоит с того, как мы создаем знания. А создаем мы их, творя образы или воспринимая образы других. Все это возможно на доразум- ном уровне. Но если мы хотим иметь в этой битве союзника, то нам стоит задействовать разум. Для этого придется понять, как работает наш язык. А он сам — предмет постоянного сдерживания и воспитания. Поэтому есть смысл вначале разобраться с языком.

 

Глава 2. Язык мой — враг мой

Об этом было сказано так много! Вся мировая мудрость поупражнялась на эту тему:

Язык худшая часть худого слуги.

Мудрый опирается на корень языка, а глупый балансирует на кончике своего языка (Арабская пословица).

Уста глупогоблизкая погибель.

При многословии не миновать греха.

Язык глупогогибель для него.

Не будь скор языком твоим.

Кто даст мне стражу кустам моим и печать благоразумия на уста мои, чтобы мне не пасть через них, и чтобы язык мой не погубил меня!

В устах глупых сердце их, уста же мудрыхв сердце их.

Держи язык на привязи.

Язык наперед ума рыщет.

Это лишь малая толика всего, что сказано о языке. И мы все разделяем эти взгляды. Причем, как в отношении того, что надо придерживать язык. Так и в отношении того, что его постоянно не удается придержать. Но все мы вложили бешеное количество силы в то, чтобы этому научиться.

И это нельзя не принять в расчет. Мы забили в нечто, что управляет языком, столько силы, что перестали быть теми людьми, которыми родились и были в детстве. Или, наоборот: благодаря этой огромной мозоли, которую мы натерли поверх языка, мы стали теми людьми, которыми себя считаем. А когда Христос требует: станьте как дети, — он говорит именно об этой силе, которая сделала нас людьми.

Вглядимся в последнюю поговорку: язык наперед ума рыщет. Что она означает? Что мы болтаем, не подумав? Да, но главное — это связь языка с умом, а вернее, разумом. Все бы было хорошо с языком, если бы разум управлял им. Сила, которую мы наложили, как заклятие или свинцовую печать, поверх языка, — это сила разумности. Иначе — это та сила, которая делает человека разумным, превращая его в Гомо сапиенс.

Бороться за свободу языка, значит, бороться против разумности. Разумность же говорит: не болтай лишнего, не болтай не подумав, вообще, молчи, потому что слово — серебро, а молчание — золото. Почему? Да потому что слово не воробей, выскочит, и ты навсегда не тот, кто есть на самом деле, а тот, каким люди тебя воспримут по твоему слову.

Каким-то удивительным образом вылетевшее слово становится твоим представителем и образом тебя как человека. По нему тебя будут судить, а не по делам твоим. Конечно, судить будут не совсем тебя, а твою разумность. Действительно умный человек может сказать самую неожиданную вещь. Но человек разумный не будет говорить ничего, что может ухудшить его жизнь или жизнь других людей.

Поэтому слово оказывается делом — по нему не просто судят о человеке, а судят о том, готов ли он вредить другим людям.

Каким образом слово может быть вредом, великая загадка. Это всего лишь звук. Но его боятся и ненавидят. Почему? Потому же, почему полагается быть тихим на войне и на охоте — звук выдает, и это ведет к смерти. В жизни это не всегда ведет к смерти, но часто ведет к ухудшению жизни, что родственно смерти. Смерть — всего лишь крайний случай ухудшения жизни.

Слово выдает, и потому ты становишься виден для тех, кто хотел бы ухудшить твою жизнь и за счет этого улучшить свою. Причем, это не обязательно твое слово, это может быть слово другого человека. Но для того, чтобы чужое слово обрело силу, нужно, чтобы этот другой либо подслушал что-то про тебя, либо подсмотрел.

Впрочем, другой может и откровенно оклеветать тебя. Но в этом случае хотя бы есть возможность оправдаться. А вот оправдаться, когда чужое слово выдало нечто действительное, невозможно. Можно лишь отвести глаза своей ложью, что всегда уязвимо.

Получается, опасность слова не в том, что оно может нести ложь. Гораздо более опасно то слово, которое несет правду, и тем выдает нас. Следовательно, чтобы боятся слова правды, надо иметь то, что полагается скрывать. Надо быть уязвимым. Защита от слова правды — именно то придерживание языка, которое описано в поговорках. А что может защитить от слова лжи?

Тут защита давно известна. Я не говорю о судах, что тоже путь. Но уже давно открыт иной способ — время. Однажды все тайное становится явным, а правда вскрывается. Поэтому человек, способный жить во времени, может себе позволить не слишком заботиться о клевете, которой его пачкают. Он может не обращать на нее внимания, зная, что однажды правда победит.

Но это только в том случае, если он не хочет чего-то иметь от общества. Как только ты захотел взаимодействовать с обществом, ты должен создать тот образ себя, который позволит тебе это взаимодействие в том виде, в каком это тебе подходит. Следовательно, задача клеветника — это внесение помех в наши взаимодействия с другими людьми.

Соответственно, и слово правды надо скрывать именно в рамках взаимодействий с другими людьми.

Но если ты хочешь говорить правду, тебе нужно жить независимо от того сообщества, в котором ты хочешь быть услышан. Парадокс.

Глава 3. Язык мой — друг мой

Для русского человека ощущение враждебности ему его собственного языка настолько сильно, что мы даже забываем о второй части поговорки, утверждающей, что язык мой друг. Но если вдуматься, то вся наша разумность — детище нашего языка и языкового общения. Иными словами, в определенном смысле человек разумен в силу и в меру владения языком.

Язык — Божественный Логос — это и есть разум человеческий. Впрочем, Логос лишь в некотором смысле человеческий. Его природа божественна, и он лишь присутствует в человеке. Так можно считать человеческим воздух, поскольку человек им дышит, или Землю, раз уж мы на ней живем. Так можно говорить о «нашем кафе» в городе, и «нашей скамейке» в парке.

Логос просто есть. А нам дано к нему приобщаться, поскольку мы разумны и владеем речью. Но исходная разумность нашей природы никогда не была гарантией моей личной разумности в делах и отношениях с людьми. Это удивительное противоречие человека — он исходно разумен, но постоянно проявляется дураком, то есть своей неразумной частью.

Впрочем, вопрос этот темный и даже метафизический: когда я дурак, то я перестаю быть гомо сапиенс? Или же дурак — это одно из состояний, одна из граней разума? Иными словами, дурак — это вид разумности, или же это полное отсутствие разума?

Вот, например, тебе приходит мысль соотнести какие-то поступки и слова другого человека с действительностью. Ты проделываешь этот труд и приходишь к выводу, что человек этот нечист, лжив и обманывает тебя и других людей в целях наживы. При этом он подает себя как защитника народных интересов, борца за справедливость и вообще, лучшего кандидата в губернаторы.

Ты берешь и объявляешь плоды своих раздумий и соотнесений. И все вокруг восхищаются тем, как тонко ты проделал свой анализ. А затем тебя начинают преследовать, и все родные кричат тебе, что ты дурак, потому что им тоже не стало житья...

Так дурак — это отсутствие разума или же это проявление разума?

Безусловно, мы находимся в ловушке двойных ценностей. Есть ценности высшие, так сказать, философские. Они важны для саморазвития, для того, чтобы стать Человеком и раскрыть разум в полную меру. Для этого состояния важна Истина в понимании Флоренского — как естина. То, что есть, то и должно быть основанием для работы разума. И только пока ты исходишь в своих рассуждениях из действительности, творчество твоего разума ценно.

Но есть и другие ценности. Например, выживание. И тут нельзя говорить о том, что вредит другим людям. Они так хотят жить лучше, что готовы уничтожить того, кто им в этом мешает. Так рождается потребность во лжи и ложь во спасение.

Однако вдумаемся в это с точки зрения работы самого разума: разве принять во внимание то, что у говорения истины могут найтись враги, это не учесть естину или действительность? Разве этих врагов нет? Или ты не знаешь, что за правду придется пострадать? Более того, разве ты не допускаешь, что этой правдой ты причинишь гораздо больше вреда, чем пользы? Причем, самым любимым и лучшим людям...

Мы все это знаем. Поэтому разум плутует, хитрит и выгораживает тех, кого любит. Когда лгут наши матери, они даже не считают, что солгали. Они искренне верят в то, что, спасая нас, они говорят только правду, только правда может выходить из уст человека, когда он говорит во спасение любимых!

 Есть ли это паррезия древних греков? Есть ли это говорение правды, если ты лжешь во спасение?

И тут мы приходим к знаменитому вопросу Евангелия: а что есть истина? Условия жизни столь противоречивы и сложны, что одно и то же может выглядеть противоположностью самого себя, если смотреть с разных сторон. То, что происходит на Украине, когда я пишу эти строки, видится совершенно противоположным людям в Москве и в Киеве. Настолько противоположным, что каждый готов убивать за свою истину.

И тогда ответ Христа: истина — это я, — становится единственно верным. Истина, как и добро, — это жизнь. Или бог. Или все то, что ведет к жизни и богу. И мы из мира точных рассуждений оказываемся в мире боли, страданий и душевных мук. В мире, где на весах слеза ребенка, точное рассуждение должно молчать, как полагается музам в присутствии пушек.

Но вот беда: слезы льются из поколения в поколение, люди голодают и гибнут, и все это ради лучшей жизни. А она все не наступает и не наступает, пока не будет найдено Слово. Или несколько слов. Так три века назад Европа нашла Свободу, Равенство, Братство. И попалась в их ловушку.

В итоге прежней Европы уже нет, потому что любой человек, обретший гражданство, становится носителем равных прав. И вот Европа — пространство, принадлежащее выходцам из Африки и Азии, а коренное ее население уничтожает себя гомосексуализмом и наркотиками... Европейцы как бы наказывают сами себя за что-то, отказываясь продолжать свой род, попросту, сходят с исторической сцены. Их время вышло.

Но вышло оно вместе с той находкой, определяющей работу их разума. Эта находка была чарующей. Но она повела к вырождению. Была ли она плодом разума, или же разум сыграл с европейцами очередную шутку Дурака?

Мы все видим: слезы, голод, страдания нужны лишь затем, чтобы заставить разум найти выход. Если разум решает задачу, жизнь становится лучше. Если он ошибается, мы вымираем. Но выход за теми словами, что ищет разум народа. За словами, что должен произнести кто-то один, но все смогут принять. В этих словах — спасение.

 Язык мой — друг и спаситель мой.

Это Слово, которое ищет сейчас Россия, называют национальной идеей. Но вся эта идея выльется в считанные слова. Сейчас она звучит проще некуда: Россия! Но такое краткое изречение всегда требует объяснений. Чем оно короче, тем емче, но тем трудней его объяснить.

Значит, пока мы объединяемся этим Словом, мы все время будем нуждаться в тех, кто может объяснять. А как это делать, если объяснения хранятся в том слое нашего сознания, где язык — мой друг, а живу я там, где язык — враг мой?..

Глава 4. Как я боюсь себя!

Недавно я проделал со слушателями моей экспериментальной лаборатории эксперимент. Так случилось, что несколько наших общих знакомых совершили предательства — дикие и необъяснимые. И настолько подлые, что у всех, кто их знал, непроизвольно вырвалось: иуды!

Случается. Особенно в современной России эпохи Интернета. Интернет весьма способствует развитию безнаказанности, а от безнаказанности множится человеческая подлость. Впрочем, это не имеет значения.

Значимо было лишь то, что все слушатели как-то легко и охотно приняли это имя для наших бывших друзей. Видимо, относились к ним слишком хорошо, чтобы предательство и подлость не резанули. И надо отдать им должное, имя это казалось вполне оправданным. С нравственной точки зрения.

Однако, кроме нравственной, существуют и другие точки зрения. К примеру, точка зрения точного рассуждения, особенно, если вы изучаете Науку думать.

И вот я предложил слушателям простое упражнение, я написал, что использование имени Иуда непроизвольно выталкивает меня из обычного состояния в архетип Христа и заставляет изменить свою жизнь. А я к этому не готов. Я мог себе представить, что живу, как Аристотель или даже Сократ, но уж никак не как Христос. И теперь с этим надо что-то делать.

 И что тут началось!

Точнее, не началось ничего. Началась тишина. Тем более громкая, что слушатели мои пишут много и охотно. Но тут они начали молчать.

Я же продолжал разворачивать упражнение и написал о том, что это ловушка, в которую я попал. И мне тут же пришло письмо со вздохом облегчения: я, писал слушатель, уж было напугался — мне не понравилось то, как ты начал звучать. Но как только я понял, что ты просто попал в ловушку, мне стало легче.

И о какой ловушке шла речь?

Вскоре выяснилось, что для слушателей я провозгласил себя Христом...

Собственно говоря, ничто подобное никак не вытекало из моих писем. Из них следовало только одно: использовав имя Иуды ты непроизвольно попадаешь в ловушку точного рассуждения, которое вынуждает тебя принять себя Христом. И если ты это заметил, то стоит переосмыслить не свой жизненный путь, а свое высказывание или утверждение. И я сам просто снимал имя Иуды для предателей, оценив его как слишком сильный удар.

Простой пример точного рассуждения, и, соответственно, разбор языковой ловушки в рамках теории строгого рассуждения. Как мы все оказались внутри сложного разбирательства по поводу нравственного права считать себя великим?

Очевидно, что сам предмет разговора был настолько провокационным, что все слушатели попали в ту самую ловушку, в которой заподозрили меня. Кажется, их разум отказал, и они попались на крючок тщеславия... И возвращать их оттуда было непросто.

Следовательно, эта ловушка действенна и существенна для современного русского человека. По крайней мере, для ищущего духовности русского человека. Причем, настолько важна, что он заболевает психологической слепотой и перестает отдавать себе отчет в том, что происходит в действительности. Почему?

Очевидно, срабатывает знаменитое определение русского народа как народа-богоносца. Мы до сих пор подозреваем себя наследниками Христа и единственными настоящими носителями его послания. Если учесть, что и другие христианские народы думают про себя то же самое, то очевидно, что мы присвоили себе не всего Христа, а какие-то из его сущностных проявлений.

А еще более вероятно, что мы вообще не поняли Христа, но узнали в его страстном пути и призыве то, что было свойственно русской душе раньше и сохраняется сейчас. И это нечто предельно святое для русского человека, поскольку именно оно есть присутствие божественности в нас с вами. Мы не потому чтим Христа, что он бог, а потому, что мы знаем, что такое божественность и разглядели ее в Христе...

Я даже не пытаюсь назвать эти черты. Для меня, как для психолога, они сейчас не важны. Пусть этим занимаются богословы или верующие. Мне важно лишь то, что знание божественности живет в наших глубинах. Но мы скрываем его и никогда не выпускаем. Почему?

Потому что хотим встретить бога, и храним способ его распознать. Однако богом этим, пусть воплощенным, должен стать кто-то другой. Кто-то, кто придет и спасет, но сначала позволит нам всячески его испытывать и терзать своими сомнениями, презрением и предательствами.

Если вдуматься, русский человек болеет не тем, что носит в себе бога, он болеет тем, что хранит в себе Иуду, которому для веры надо вздернуть своего бога на кресте. Или хотя бы Фому, жаждущего вложить персты в кровоточащие раны, чтобы по боли и мукам проверить, что Его бог его не обманывает. Мы жестокие и капризные дети. И мы это про себя знаем. А потому скрываем и жестокость свою, и жажду предательства. Как и жажду бога...

А они рвутся из нас. И искажают наш разум. Настолько искажают, что превращают в чудовищных монстров, как только мы почуяли рядом намек на божественность. Лучший способ проверить бога — это закидать его камнями. В крайнем случае, выдать властям, чтобы его распнули...

И мы ходим с этим страстным желанием, как с бомбой, готовой взорваться в любой миг, и поджидаем, когда же найдется дурак, который позволит забрасывать себя камнями. А дураков все нет, и мы глупеем, глупеем...

Глава 5. Так говорить?

При внимательном рассмотрении выясняется, что язык гораздо более сложное понятие, чем мы представляли себе вначале. В сущности, исходное понятие о языке у нас соответствует определению Даля — язык во рту и язык как речь человеческая. Ну и устарелое, когда языками или языцами называли народы.

А вот теперь, вглядевшись в язык через свой страх и в поиске того, что боюсь в себе, я обнаруживаю, что язык как телесный орган меня нисколько не пугает. Он хоть и назван языком, но как бы случайно, поскольку речь зависит от множества других телесных органов. Язык как речь тоже совсем не страшен. Даже наоборот, это чудесный дар!

Какого же языка я боюсь?

Стоит задать этот вопрос, как с очевидностью проявляется: да никакого! Я, собственного говоря, боюсь не языка, а того, что использует мой язык так, что сделает меня уязвимым. А язык мой здесь окажется честным и в меру умелым слугой, орудием, исполнителем. Но не совсем так: без чего-то внутреннего язык вообще не сможет осуществиться.

И как только эти слова произнесены, становится очевидным: мы осознаем свое понятие о речи, и понятие это исходит из того, что речь имеет некое самостоятельное существование, что есть речь как таковая. И это очень внешнее понятие, способное выделять речь из всего явления, именуемого «человек», и даже отторгать ее от человека. Хотя бы затем, чтобы изучать ее саму по себе. Этакое аналитическое действие со сложным явлением, когда его расчленяют на малые и в силу того более доступные пониманию части.

Очень вероятно, что это самообман. Не все сложное проще понять по частям. Бык без рогов, как и рога без быка, очень плохо совмещаются в понятие «бык». Бык должен быть с рогами. А слон с ногами, хоботом и ушами, а знаменитое изучение слона в темном сарае, где каждый щупает свою, более простую часть, так и не приводит к пониманию слона.

Язык ощущается чем-то доступным отторжению от того, что его порождает и поддерживает. Как если бы услышанные рисовая сечка высказывания, после их записи, остаются все тем же языком. И их изучение равноценно изучению языка. В действительности, это лишь запись теней на стене пещеры, и по ним мы можем как-то судить о самом явлении, но лишь затем, чтобы подготовить себя к встрече с действительностью.

А действительность эта психологическая, а не языковедческая. Она там, где язык творится. Как говорит Гераклит: все совершается логосом. Но что это означает для нас, то есть как это перевести на русский язык? Речь совершается разумом, значит, действительный язык живет не в изречениях или словах, записанных в словари и книги, а в разуме. В моем разуме! Но я как- то очень плохо владею этой своей собственностью и даже плохо осознаю ее наличие у себя!

Как говорил тот же Гераклит в записи Секста Эмпирика:

«Эту-вот речь (Логос) сущую вечно люди не понимают и прежде, чем выслушать, и выслушав однажды. Ибо, хотя все сталкиваются напрямую с этой-вот речью (Логосом), они подобны незнающим, даром что узнают на опыте такие слова и вещи, какие описываю я, разделяя согласно природе и высказывая так, как они есть. Что же касается остальных людей, то они не осознают того, что делают наяву, подобно тому как этого не помнят спящие» (В 1 DK) (Фрагменты ранних греческих философов, чЛ, с. 189).

Мы говорим бессмысленно, и владеем речью бессмысленно, и при этом великий Логос являет себя в нашей бессмысленной речи. Так дети играют в пожарников, в машины и даже роботов, являя собою то, что действительно величественно, но не понимая его. Попытки понять, как же живет настоящая речь, как она творится, делались, делались неоднократно. Но делались они либо теми великими умами, которые осознали, подобно Сократу, свое неведение, но еще не обрели знания, либо теми, кому нравилось быть темными.

Вот как звучит отрывок из Вильгельма Гумбольдта в переводе Густава Шпета:

«Слово не сообщает, как некая субстанция, чего-то уже готового, и не содержит в себе уже законченного понятия, а только побуждает к самостоятельному образованию последнего, хотя и определенным способом.

Люди понимают друг друга не потому, что они действительно проникаются знаками вещей, и не потому, чтобы создавать одно и то же, в точности и совершенстве, понятное, а потому, что они взаимно прикасаются к одному и тому же звену цепи своих чувствительных представлений и внутренних порождений в сфере понятия, ударяют по одной и той же клавише своего духовного инструмента, в ответ на что тогда и выступают в каждом соответствующие, но не тождественные понятия» (Шпет).

Гумбольдт писал эти слова в 1836 году, в то время, когда молодая физиология тщилась объяснить все, происходящее в человеке, без гипотезы души и как работу биологической машины. Поэтому говорящий человек Гумбольдта весьма похож на музыкальный автомат. Это веяние больного времени.

Но суть высказывания Гумбольдта очевидна, она возродится век спустя в мечтах о машинном переводе и порождающих языках на основе математики. Утопия машинного перевода строилась на основе допущения, что можно создать машину смыслов. То есть некое устройство, которое будет не просто подыскивать соответствия словам одного языка в словаре другого. А будет понимать сказанное и строить соответствующее этому посылу ответное высказывание. В сущности, становясь искусственным разумом.

Затея эта провалилась, а с ней и вся структурная лингвистика. Точнее, лингвистика эта утеряла свое значение царственного временщика и отошла на полагающееся ей место скромного труженика науки. В сущности, она была сноподобным явлением. Как и вся теория машинного перевода вместе с кибернетикой. Но прежде, чем исчезнуть, этот сон разума породил чудовищ.

Например, теорию внутренней формы слова, созданную Шпетом и многими другими языковедами. Само словосочетание «внутренняя форма слова» невозможно. И человек, чувствующий русский язык, не мог или не должен был создавать подобное высказывание. Форма — это нечто внешнее в противоположность содержанию, которое и есть то, что внутри формы. Так мы привыкли. Но Шпет был академиком ГАХНа, — Академии художеств и наук — и прекрасно чуял русский язык. Именно потому он и создал этого монстра.

 Шпет — порождение русского серебряного века, он друг тех людей, которые знали, как поразить воображение обывателя. Им ничего не стоило выйти к толпе и спокойно заявить про себя: Я гений Игорь Северянин! Или: внутренняя форма слова! И после этого ими восхищались, потому что за этим оскорблением общественному слуху той самой толпы, которая не понимает логос и до того, как его услышала и выслушав, было какое-то прозрение, которое стоило того, чтобы замедлить внимание воспринимающих и заставить вглядеться.

Вот обычное и вполне удобное для понимания работы разума представление: говоря слово, я передаю в сознание другого человека образ, в точности соответствующий моему. Однако как в таком случае возможно непонимание, которое чаще всего и оказывается главным содержанием нашего общения? Чтобы было одинаковое понимание, нужно порождать в сознании другого человека такие же понятия, какими пользуешься сам. Однако:

Люди понимают друг друга не потому, что они действительно проникаются знаками вещей, и не потому, чтобы создавать одно и то же, в точности и совершенстве, понятное.

О чем это? О том, что, сказав слово, я не передал его образ другому, а вызвал с помощью этого знака образ в сознании другого человека. Как я его вызвал? Создав в его сознании соответствующее моему понятие? Или же побудив его создать такое понятие?

Люди понимают друг друга... потому, что они взаимно прикасаются к одному и тому же звену цепи своих чувствительных представлений и внутренних порождений в сфере понятия, ударяют по одной и той же клавише своего духовного инструмента, в ответ на что тогда и выступают в каждом соответствующие, но не тождественные понятия.

Что это означает? Что существует некий порождающий понятия орган? Или же все проще: есть сознание человека, заполненное множеством образов и понятий. И произнося слово, мы всего лишь понуждаем слушателя вызывать из глубин своего сознания соответствующие произнесенному слову понятия. Поэтому они, во-первых, не всегда те, которых мы ожидали. А во-вторых, у других они всегда не такие, как у меня. Просто потому, что человек создавал их сам, хоть и на основе схожего жизненного опыта, но все же у каждого нашего понятия своя история. Выражение «внутренняя форма слова» звучит бессмысленно, но, по крайней мере, заставляет спорить, а значит, задержать свое внимание на этом предмете.

И первое, что мы видим с очевидностью: Тютчев был прав — при такой сложности устройства мысль изреченная просто не может не быть ложью, а язык мой, пытающийся выразить то, что хранится в моем сознании, и плохо в этом преуспевающий, еще и не в силах найти точное соответствие в понимании другого.

В итоге, мы не понимаем друг друга, а самое страшное — не понимают нас. И что еще страшней: при малейшем желании не понять, человека легко можно не понять. Но еще легче его можно понять так, как он не говорил. И этим мастерски пользуются.

Так говорить ли?

Глава 6. Все-таки говорить

Пока я рассмотрел только одну закономерную очевидность: язык не живет там, где звучит речь. Речь — лишь воплощенный в телесные движения и звуки язык. Но если язык может оказывать воздействие на речь, речь не более способна на обратное воздействие, чем дым на трубку, из которой он вышел. Слово — не воробей, оно живет собственной жизнью, его нельзя исправить именно потому, что оно отделилось от языка и обрело собственную жизнь.

Жизнь же эта, если взглянуть на нее психологически, уже не есть жизнь моего слова. Это слово живет в сознании других людей. А точнее, в сознаниях, потому что в сознании каждого, кто меня услышал, это свое слово. Оно там не скопировано, а вызвано к жизни, разбужено со всеми значениями, смыслами, искажениями и, вообще, историей, какие только накопились в сознании слушающего.

Это значит, что вылетевшее из меня слово вообще не живет, оно умерло вместе со звуком. Но у всех слышавших меня оно разбудило такое же, только их слово. И еще там появилось знание, что я его говорил. И теперь мне могут оправданно задать вопрос: ты говорил вот это? И повторят сказанное мною слово.

И опять звучание будет то же самое, хотя все мы будем понимать под этим словом несколько разное. В итоге я вынужден буду

признать, что я говорил это слово. Но человеку будет казаться, что я подтверждаю, что говорил то, что думает он. Разница может быть значительна. Так история одного человека может предполагать, что предатель — это самое подлое и страшное, что можно сказать о человеке, потому что он ненавидит тех, кто предал его отца и превратил всю его жизнь в ад. Однако для другого предатель — это брат, который не может скрыть улыбку, когда он врет маме, что не брал конфету.

Это очень разные понятия о предательстве. Причем, для первого это слово хуже любой брани, так, что его недопустимо произносить, потому что ему кажется, что после этого жизнь для человека станет невыносимой. Для другого же предатель — это свидетель его подвигов, силы беспримерной. Как для молодого мужа жена, которая выдает подружкам, что он неутомим в любви...

Мысль изреченная есть ложь. Поэтому здравый смысл советует помалкивать, чтобы не попасть в ловушку непонимания или неверного понимания. Но, тем не менее, человечество говорит все больше, потому что перед ним стоит выбор: разучиться говорить или научиться говорить. И мы точно знаем: чем больше мы говорим, тем выше школа точного говорения. Дорогу осилит только идущий.

Поэтому мы говорим. Но понимание не прибывает в этом мире. Мы говорим все больше, а понимаем друг друга все хуже. И слова Гераклита про логос, который не понимается людьми, остаются все так же верны. Количество говорения не увеличивает количества понимания. Кажется, работать надо над качеством.

А что такое качество говорения? Пока я в силах лишь высказывать пожелания: качественное говорение должно увеличивать мое понимание того, что я говорю, и делать меня понятнее для других. Возможно, такое говорение еще и должно быть действенным.

Иными словами, речь, разговоры не должны быть пустыми.

Что может значить выражение: «слова не должны быть пустыми»? Как слово может быть пустым? Для этого оно должно быть чем-то, вроде емкости, наполняемой неким содержанием. Например, смыслом или значением. Возможно ли для человека не только говорить пустые речи, а даже произнести единичное слово без смысла и значения?

Народ, и это отразилось в языке, однозначно признает такую возможность. Девушка в народной песне требует от своего дружка, прекратить ходить в компаньицу и там говорить «все пустые, невольные словеса». Женщина всегда знает, когда мужчина говорит пустое. Как и мужчины знают, что бабы постоянно чешут языками, но все это пустой треп. Что значит, что бабий язык треплется, как тряпка на ветру, под воздействием внешней силы.

А чтобы в речи появился смысл, сила должна исходить изнутри. И тогда она становится силой слова. Вот такое говорение мы и ищем. Но почему, в таком случае, мы ищем наполненное, сильное слово, а заняты пустым трепом? Вероятно, потому что пустых слов не бывает совсем.

Как эта юная женщина, только что трепавшая языком с подружками о чем-то настолько пустом, что взрослый человек, случайно подслушавший их, только поморщится, сплюнет и пойдет дальше, думая о бабьей тупости, — как она знает, что ее избранник говорит пустые словеса в своей компаньице? И как тот же взрослый и мудрый человек, придя домой, оказывается в полной зависимости от своих женщин?

Нет ничего случайного ни в бабьем трепе, ни в словесах, которые говорятся в мужских компаньицах. Это лишь способ оценки тех действий и дел, которые делаются во время этого говорения. Самим говорящим они оцениваются как очень нужное, и вырастает эта оценка из внутреннего ощущения. А вот другой ожидает от тебя чего-то иного, и пока это иное не делается, ты для него не делаешь ничего. Поэтому ему и кажется, что твои слова пусты. Но они всего лишь не по его делу. Слово и дело...

Когда слова не по делу, они пустые. Но каждый ищет своего дела, и каждый занят своим. Значит, речь идет не о пустых словах, а о пустых делах. Чужие, не касающиеся тебя дела, пусты. И слова о делах, которые тебя не касаются, звучат пустыми. Когда мы не понимаем, как касаются нас речи другого, общение теряет смысл, а значит, смысл уходит из каждого слова. Почему?

Потому что мы не воспринимаем слово, как таковое, не берем слово другого. Оно лишь будит мое слово, заставляет его проснуться и выйти в сознание. Следовательно, говоря слово, я должен рассчитывать не только на то, что меня расслышат, и не только на то, что мое слово будет узнано, а значит, разбудит соответствующие слова в сознании слушателей.

Я должен рассчитывать, как, кроме слова, разбудить в их сознании и соответствующий смысл.

 

Глава 7. Все пустые, невольные словеса

Это удивительное словосочетание, созданное русской народной песней, не дает мне покоя. Только великий поэт может находить такие слова. Как там? Москва! Как много в этом звуке для сердца русского слилось! Как много в нем отозвалось!

Как создавать слова, в которых содержится то, что отзывается в сердцах?

Вот эти слова просто написаны сейчас вверху страницы. Они ни к чему, они сами по себе. Они не обращены именно мне, чтобы на меня воздействовать. Значит, в них не вложена некая сила, способная вскрыть мои защиты, не вложено знание меня и моей личности, из-за которого я не могу противостоять им. Они просто есть. И они действуют на меня.

Вероятно, они просто как-то соответствуют направленности моих интересов. И как-то соответствуют направленности интересов всех, кто слушает песню? А как такое достигается?

Начну по порядку. Есть слова, то есть речи, которые мы однозначно считаем пустыми. Но попробуйте вспомнить примеры, и вы обнаружите, что это либо ваша оценка чужих разговоров, в которых вы не были участником. И, значит, ваша оценка внешняя, вы не вправе судить. Вы просто не знаете, о чем шел разговор, и чем он был важен для говорящих. Либо это оценка разговора, который был у вас, и вы в этом разговоре тосковали от его пустоты. Но вы не знаете, что этот разговор значил для другого его участника.

Может быть и еще один вид пустого разговора: случайный человек где-нибудь в приемной или в поезде затеял с вами разговор просто от скуки, и вы его поддерживали, осознавая, что делаете это от скуки и самым поверхностным образом. Однако вслушайтесь: это было лекарство от скуки. Иначе говоря, разговор не был случайным или пустым. Просто он вас обоих ни к чему не обязывал.

Так же и тот треп, который ведут бабушки у подъезда, а подружки на кухне, когда приходят друг к другу в гости. Они «чешут языками», то есть совершают бесконечное количество каких-то действий, кстати, предназначенных устранить нечто, что вызывает желание себя «почесать». Как ни странно, но народное выражение тут оказывается очень точной аналогией телесного почесывания. И если вы считаете, что почесывание — это действие пустое, попробуйте не чесаться, когда зачешется.

И попробуйте не говорить, когда появилась такая потребность.

Так называемые пустые словеса тех, на кого мы глядим со стороны, превращаются в очень важное, в некотором смысле физиологическое действие, когда дело доходит лично до нас. Человеку надо время от времени просто выпускать то, что накопилось у него внутри. Выпускать, выговаривая!

Как это объясняется? И как это возможно, с точки зрения нашего устройства? Как просто слова, просто речь вдруг превращается в нечто невыносимое. Как та знаменитая тайна про ослиные уши царя Мидаса, которую невозможно носить в себе и хочется рассказать, хотя бы в ямку, вырытую в лесу...

Но, кажется, даже природа не выдерживает этой отравы невысказанности в себе, потому что над ямкой вырастает тростник и принимается вещать всему миру: у царя Мидаса ослиные уши! Если вдуматься, русская сказка про тайно убитую сестрицу — есть повесть о том же самом, о том, как некая сила, содержащаяся в тайне, преобразует природу.

Как вы помните, творческая сила тайны заставляет вырасти над могилой убиенной бузину, из бузины проходившие мимо скоморохи делают дудочку или свирель, и свирель повествует об убийстве.

Но тот же мотив мы обнаруживаем в сказках, близких к так называемому поединку колдунов, когда, к примеру, злая мачеха велит убить помощника героя, а он просит сохранить либо косточку, либо что-то еще, а потом посадить в землю, и из косточки вырастает яблонька, которая и спасает героя...

Спасительное воплощение тайны в нечто, хотя бы в слово, оказывается, рассматривалось народной мифологией как сила, способная преобразовывать природу. Вероятно, есть немного подобных сил, но пока мне на ум приходит лишь одно сравнение — с Эросом, который древней всего мироздания и богов, и которому боги подчиняются, как и люди. Очень похоже, что так же они подчиняются и тайне или желанию ее выговорить.

Возможно, в этих сказочных намеках мы прикоснулись к самой природе Логоса.

 

Глава 8. Физиология говорения

Есть соблазн связать говорение с телом, тогда физиология его будет относиться к тому же фюзису, а физиология — это логия о фюзисе — что и является предметом естествознания. Но еще со времен Гердера и Гумбольдта речь, язык принято относить к проявлениям духа, поэтому и я говорю не о физиологии телесной артикуляции звуков. Я говорю о физиологии условной, как о неком описании работы. Но чтобы такой разговор стал возможным, необходимо, чтобы существовал некий орган говорения, чью анатомию эта физиология и обслуживает.

Этот анатомический орган не имеет ничего общего ни с голосовыми связками, ни языком или губами. Возможно, он как-то связан с легкими, но не как с органом дыхания, а как с греческим фрэнес, то есть с легкими-разумом, живущим в той части груди, где анатомически находятся легкие, но где живет и душа.

Этот орган говорения, который мы ищем, как раз и вызывает то раздражающее ощущение потребности высказать тайну, что не дает нам молчать. И если мы вглядимся в себя, то обнаружим, что он так же зудит и чешется, как обычное тело. Именно его мы, очевидно, и чешем языками, когда «треплемся»...

Если для физического тела, тели невыносимо ощущение грязи на себе, и от этого оно начинает чесаться и свербить, то для органа говорения невыносима та грязь, которая может быть высказана в слове. Мы можем условно назвать ее словесной грязью. Но это было бы не совсем точно, потому что у понятия «словесная грязь» уже есть определившиеся значения. «Словесная грязь» — это неточность высказываний, это лишние слова и мысли при попытке выразить свой образ.

Так говорят про человека, который, затеяв высказывание, а особенно речь, говорит много лишнего, но не вплетая его в строку повествования, а как бы не к месту, да еще обрывая по ходу, поскольку сам чувствует, что это лишнее и не нужное в данном случае. Но что такое эта «словесная грязь», эти лишние слова в речи?

Это та же самая тайна, которую невозможно хранить, пока ты молчишь, и невозможно удержать в себе и тогда, когда говоришь.

Ей все равно, молчишь ты или говоришь, главное, что ты не говоришь ее! И она рвется из тебя. Но когда ты молчишь, она не звучит, она лишь ищет возможности из тебя вырваться и понуждает тебя принять участие в разговоре, найти слушателя, захватить внимание и высказать себя.

А когда ты говоришь, она пытается отвлечь тебя от предмета твоего высказывания, хоть на мгновение забыть, ради чего ты начал говорить, и, захватив сознание, высказаться. Естественно, это ей легче сделать при моем говорении, потому что органы превращения слов в звуки уже работают. И им всего лишь надо озвучить одну лишнюю мысль.

Для телесных органов говорения совершенно все равно, что озвучивать. Их не касается содержание высказывания, поэтому они и не относятся собственно к речи. И когда Шпет вслед за Гумбольдтом говорит о «внутренней форме слова», подразумевая под внешней формой именно звучание слов, он, думается мне, глубоко заблуждается. Звучание вообще не является формой слова. Слово может быть письменным, оно может быть изображено жестами языка глухонемых, его можно отстучать азбукой Морзе или даже сплясать, так что другой тебя поймет.

Звучание не относится к речи по-настоящему. Это лишь случайное соответствие, вызванное простым совпадением физических условий этого мира с возможностями нашего тела. В этом мире есть воздух, и мы им дышим. Воздух можно использовать как среду для донесения своей мысли до другого человека, и мы его используем. В другой среде основным способом донесения был бы иной. И там для многих тоже было бы очевидностью, что слово облечено в форму звука.

Но оно облечено не в форму звука, а в вещество воздуха. Если уж быть точным физически, никакого звука в окружающем нас пространстве нет. Есть безмолвные вибрации, а звук рождается лишь при сотрясении этими волнами нашей барабанной перепонки. Мир вокруг нас безмолвен, и лишь в головах разумных существ звучат симфонии...

Поэтому мы отбросим весь мудреный бред о внешней и внутренней форме слова и примем, что форма — это лишь латинский перевод греческого эйдоса, а значит, имя образа. Образы — единственные формы, которые есть у слова. Они и воплощаются в наши

движения, вызывающие колебания воздуха или нет, чтобы быть передаными другим людям. Именно они и становятся содержанием нашей речи. И они же создают ту «словесную грязь», которая заставляет нас испытывать зуд, сходный с тем, как чешется тело.

Поэтому выражение «словесная грязь», хоть и используется обычно для обозначения плохого качества речи — устной или письменной — то есть ее неточности и чрезмерности, в действительности говорит именно о том, что зудит в моей глубине и заставляет меня говорить лишнее, а иногда и вредное. Именно этой словесной грязью и становится тайна, как только мы воспринимаем ее.

Тайна, впитанная внутрь себя, превращается в образы и хранится в виде образов. Это очевидно. В нашем сознании нет ничего, кроме образов и определенных напряжений, обеспечивающих, к примеру, работу памяти или сохраняющих личностные черты. Но и память, и эти черты — все те же образы. Поэтому итог моего рассуждения совершенно ничего не объясняет. Он пока лишь описывает очевидные вещи: что бы ни рвалось из нас — разумное и необходимое высказывание или пустые, невольные словеса — все это есть образы, воплощенные через ту среду, которая оказалась наиболее подходящей.

Однако тут стоит вспомнить физиолога Сеченова: нам не дано наблюдать мысль, то есть образ, иначе, как через телесное движение. Сеченов был не совсем прав, наблюдать образы и соответствующие им мысли можно и напрямую. А вот выражать их мы пока можем лишь телесно, через движения. И это очевидность: говоря, мы движемся телом. При письме мы движемся телом. При использовании языка глухонемых движемся телом. В плясе или показывая знаки, мы движемся телом...

Таким образом, средой, воплощающей образы, оказывается даже не воздух, а тело и всегда тело. А тело иногда, точнее, всегда чешется. Почему-то зуд, который, кажется, совсем не исследовался физиологией, является очень важным для тела. Точнее, конечно, устранение зуда, омывание тела и его очесывание, как и причесывание. Безусловно, очесывание и причесывание удаляют с тела отмершие части. Так же, безусловно ими убирается все инородное.

Тело должно содержаться в чистоте, причем, это не культурное предпочтение, а внутренняя, физиологическая потребность. И чистота эта для своего понимания требует углубления понятий. Она не есть просто смывание грязи, она есть удаление инородного и поддержание тела в неком цельном, то есть ни с чем иным не смешанном, состоянии. И тут мы приходим к вопросу о том, как тело относится к своему разуму.

Возможна ли такая постановка вопроса? Кто кому принадлежит? Кто хозяин? Разум этого тела или тело этого разума? Физиология — это политическая наука. Она должна нас убедить, что все спокойно, этот разум естественно развился из телесного вещества путем прогресса и эволюции, то есть накопления генетических изменений. Та часть генетики, где сказано, что наш генетический код на две трети состоит из неизменных генов, а на оставшуюся полностью обслуживает передачу наследственных признаков от родителей, замалчивают.

Но в генетическом коде живых существ Земли, похоже, нет места для эволюционирования! Там просто не заложен такой механизм. Именно поэтому генетика и была запрещена в Советском Союзе, пока не научилась хранить тайны, точнее помалкивать. Но желающий рассмотрит и уши осла и найдет бузину над могилкой, чтобы сделать себе говорящую дудочку. Просто поищите, и бузина пропоет вам эту тайну...

Если разум неестественно развился из телесного вещества, значит, его туда поселили. И он ощущается телом чем-то инородным. Поэтому тела простых людей, кто еще не понял, что им надо принять себя отличными от своих животных предков, бунтуют, а люди наши так любят изображать дураков, жить бездумно и вести скотскую жизнь. Тело это — тело рабочего скота, которому дали возможность стать разумным. Но он еще будет выбирать!

И тела бунтуют, явно ощущая то, что внутри, таким же раздражающим, как и наружную грязь. При этом и само содержание разума является тяжелым испытанием для тела. Оно, конечно, как- то готово терпеть наличие у себя разума, хотя постоянно борется с этой болезнью, пытаясь заснуть. Это общая реакция тел на болезни — ляг, поспи, утром будет легче! Но с разумом не все просто!

Стоит только ему переполниться образами, как тело начинает искать возможности их выпустить из себя, оно начинает искать общения, то есть лечением от переполняющих нас образов разума является речь — письменная или устная. Речь целительна даже при полной разумности человека. О случаях, когда разум переполняется лишними образами, которые и порождают «словесную грязь», и говорить нечего: воздействие тайны нам уже очевидно.

Таким образом, получается, что говорение того, что рвется из моей глубины, на деле оказывается телесной потребностью. И тело вполне может вмешиваться в нашу речь, заставляя почесываться разумом. То есть очищаться от лишних образов, которые не вписываются в некий исходный и главный образ, который тело согласилось принять, в Образ человеческий.

Да, тела наши однажды согласились стать Гомо сапиенс, то есть принять Человеческий образ и стать носителями разума. Но эта операция оказалась сопряжена с болезненностью от необходимости хранить в себе образы. Вот такая гипотеза рождается.

Очень возможно, что она совсем не верна. И почесывание это внутреннее производится совсем не телью, а каким-то иным телом, скажем, телом самого разума или даже душой. Но ведь тело мое говорит, то есть озвучивает мои слова, а значит, мои образы! Оно беспрекословно подчиняется мне в моем желании что-то сказать. А чем, каким усилием я заставляю его это делать?

Когда тело почесывается, в нем рождается необоримое желание произвести движение. Какова природа этой необоримости, принуждающей тело двигаться? Я этого не знаю, но говорение, похоже, — плод такой же необоримости. Что за усилие я совершаю, чтобы тело не могло не произвести нужное мне движение говорения? Возможно ли описать эту зателесную физиологию?

Глава 9. Тело говорения

Тело говорить не может. Точнее, физическое тело, так называемая по старинке тель, в речи не нуждается. Но оно может издавать звуки и сопеть, то есть пропускать воздух с усилием, создавая на его пути препятствия. Точно так же могут издавать звуки и свисты тела животных и птиц. Следовательно, само усилие звучания телу знакомо и доступно. Не доступно именно говорение. Телу оно просто не нужно.

Речь нужна существам общественным. Общественные животные тоже обладают определенной речью, если под речью понимать способность обмениваться звуковыми сообщениями. Животные определенно могут посылать предупреждения об опасности, любовные призывы и обозначать границы своих владений, как это делают птицы. Они даже могут выражать удовольствие от жизни или общения, к примеру, урча или мурлыкая.

Думаю, это все признаки разума, пусть и не слишком развитого. Важно одно: сама способность пропускать звук сквозь речевой аппарат с усилием, чтобы придавать ему выразительность, ко времени возникновения речи у нас имеется. И я не такую уж пустую вещь пытаюсь сейчас отметить: каким-то образом мы должны мочь заставить тело делать это усилие звучания.

Предположительно, мы делаем это с помощью нервной системы. Однако воздействия через нервную систему — это воздействия болью, поскольку ничего иного, кроме уколов биоэлектрическими разрядами, нервная система не может. Но боль — это неприятно. Животные, а значит, и любые тела, не любят боль и избегают ее. С одной стороны, боль — это самый простой способ заставить тело шевелиться. Но с другой, и это очевидность: само по себе тело не стало бы причинять себе боль. А значит, постаралось бы разучиться всему, для чего требуется такое воздействие.

Когда мы говорим про лень, мы, вероятно, как раз говорим о низкой культуре подчинения собственного тела, а значит, низкой культуре работы с болью. Тело избегает боли, и я не знаю, как найти в себе силы, чтобы заставить его двигаться. Так это звучит. Но если вглядеться, то звучит несколько иначе: не могу найти силы, чтобы заставить себя трудиться, действовать, думать.

Это значит, что тут мы сталкиваемся с каким-то двойным сопротивлением. Безусловно, тело мое не хочет, чтобы его били разрядами, и уклоняется от этого. Но заставлять я должен не его, а себя! Как если бы все время осознавал, что я и тело — это разные сущности. И язык это подмечает: мое тело — это МОЕ тело. Но я очень плохо замечаю, когда сопротивляется именно оно. Разве что сильно устало. И я это, кстати, уважаю и не сержусь на него.

Заставляю я себя, как если бы внутри моего вещественного тела было еще одно, которое я и осознаю настоящим собой. Очевидно, оно может управлять телью, что значит, именно оно подгоняет тело электрическими разрядами. И делает оно это легко и просто, лишь бы суметь заставить его это сделать. Лень живет не в физическом теле, она глубже, она есть имя для какого-то состояния моего внутреннего тела. И поскольку говорение наше происходит как некий вид телесных движений, скажем, заставляющий легкие подавать воздух с усилием на голосовые связки, а также понуждающий язык, челюсть и губы шевелиться, то очевидно, что говорение рождается там же, где и управление движениями. Иными словами, говорение — это способность моего внутреннего тела.

Что такое говорение? Это перевод образов сознания, а точнее, разума, в иное состояние. В сущности, придание им звучания. Так это выглядит снаружи. А как изнутри?

Там, во время говорения, мы не осознаем, как происходит артикуляция, разве что мы учим иностранный язык. Но обычно мы совсем не смотрим за тем, что делает тело. Мы смотрим туда, где рождается смысл, где надо не воплотить слова в звучание, а воплотить нечто, условно называемое мысль, в образы, которые доступны озвучанию. Поэтому, говоря, мы находимся в неком среднем пространстве. Снаружи тело озвучиванию слова. Но мы глядим внутрь, где идет подбор образов, чтобы выразить то, что я хочу сказать.

Можно даже подчеркнуть физиологичность происходящего: я гляжу туда, где испытываю потребность передать нечто другому, и подбираю для этого подходящие образы. Образы же эти подбираются плохо, и потому речь моя выходит сбивчивой, неясной и плохо понятной. Сложности с выражением своих мыслей испытывал каждый, а значит, каждый может принять, что они начинаются там, где ты подбираешь правильные слова. Но, поскольку слова жестко связаны со своими образами, значит, ошибка не в подборе слов, а в подборе образов. Ты путаешься в образах, ты путаешься в речи.

И вот получается, что во время говорения я нахожусь в неком теле, которое является внутренним как для собственно говорения в звуках, так и для подбора образов. И туда и сюда я могу из того тела посмотреть, как в нечто внешнее. С одной стороны — это пространство общения, в котором находятся вполне телесные другие люди. С другой — пространства моего сознания, где хранятся память, знания и понятия.

Я беру в одном месте и озвучиваю в другом. Я как бы постоянно совершаю обмен образами между этими двумя пространствами. Озвучив образ снаружи, я гляжу на то, как он подействовал на того, с кем я говорю, и, испытав неудовлетворенность, начинаю

подбирать новые образы, которые лучше донесут мою мысль. Либо удовлетворяюсь и начинаю искать образы для следующей мысли.

И все это я делаю, осознавая себя собой. Тут стоит насторожиться и вслушаться: осознавание себя собой обычно рассматривается как некое философическое деяние. Я осознаю себя неким я, вот что за этим стоит. Однако вглядитесь в то, как вы говорите, и вы заметите простую вещь: вы не отделяете себя от тела, что значит, осознаете себя телом.

При этом наш уровень самоосознавания, и так привычно низкий, во время говорения совсем падает. Это естественно, потому что мы в эти мгновения заняты осознаванием того, что говорим, точнее, передаем другому. И пока мы осознаем нечто одно, мы не осознаем все остальное. В том числе, и тело.

Поэтому осознать, что, говоря, ты был телом, можно лишь чуть позже, в воспоминании. Однако воспоминание плохо тем, что оно всегда не о настоящем, а в силу этого исходно чуточку неточно. Вспоминая себя во время говорения, мы как бы теряем резкость взгляда. И нам кажется, что мы осознавали себя именно тем телом, которое не осознавали.

Но если вы попытаетесь сделать усилие, то обнаружите, что осознаете вы себя телом, которое не звучит, не шевелит языком, не гнет пальцы, а тем телом, что говорит. А все остальное, что может сделать физическое тело, мы вполне намеренно добавляем к говорению.

Тем не менее, у тела, которое говорит, как бы нет ног, рук, живота, что значит, у него нет ничего лишнего, что не нужно для говорения, и при этом оно, в общем, совпадает с телью, очевидно, находясь в ней.

Есть соблазн посчитать, что это именно то тело, которое мазыки вслед за русским народом называли Призраком. О тонком составе человека по воззрениям мазыков, я рассказывал раньше.

Но и эти ощущения, боюсь, рождаются из ложного отождествления с тем, что воплощает образы в звучания. Без Призрака, который и управляет нервной системой, движения не могли бы состояться. Но это не значит, что Призрак и подбирает образы к мыслям, а слова к образам. Призрак делает свое дело, точнее, он выполняет все, что необходимо мне для говорения от вещественного тела. Но говорю я.

Этот Я вещь хитрая. Потому что и тель тоже я. Соответственно, и тель с призраком осознаются мною как Я. Все, в чем я обнаруживаю себя, принимается как Я, поскольку это все же мои тела. Но говорит тело, находящееся глубже призрака. Именно поэтому у него и нет лишних деталей. И все, что у него есть из органов, — это некий глаз, которым оно ищет образы, и некая способность передать найденное в то устройство сознания, где из образов будет создана речь.

Но определенно в этом теле есть еще то, что понуждает меня к движениям и Движению вообще. Если я пытаюсь выразить трудную мысль, лицо мое начинает напрягаться, руки и пальцы шевелятся, а сам я принимаюсь ходить или хотя бы раскачиваться. Это усиливается, если меня не понимают или не принимают. Тогда нечто во мне начинает дергаться, заставляя тело прыгать следом за собой и размахивать руками.

Вглядываясь в Тело говорения, мы непосредственно прикасаемся к силам, которые делают нас живыми. Именно в нем Сила жизни сливается с Логосом, то есть, говоря по-русски, с Разумом в том его виде, который в старину на Руси называли Толком.

Глава 10. Заветное тело и его органы

Нет, весь я не умру, душа в заветной лире мой прах переживет...

Можно сказать, что в этих строках Пушкина выразился крайний пессимизм поэтов эпохи романтизма, подобных Байрону, Шелли, Лермонтову. Они уже не верят в то, что говорит церковь, они — люди, живущие после французской революции, а значит, в эпоху разрушения прежнего мировоззрения. И даже погружения в народную среду приносят им красивые сказки, но не народное спокойствие в отношении будущей жизни.

Останься Пушкин вместе со своим народом, и у него вырвалось бы: нет, весь я не умру, душа в Заветном теле мой прах переживет и тленья убежит!

Все древние культуры — ведические арии времен веданты, китайские даосы, тибетские бонцы, а значит, и их иранские учители, — искали и взращивали бессмертное тело. Наши мазыки говорили о Заветном теле и теле ведания или Ведогонце. Разница была лишь в том, что Ведогонца надо вырастить из Заветного тела, но для этого Заветное тело надо в себе найти, осознать и освоить. И это труд!

Начну с простого: я так легко говорю о каких-то скрытых телах, да еще и об их органах. А возможно ли нечто подобное вообще? Вопрос правомерный, поэтому проделаем простейшее упражнение по разрушению очевидностей и обретению глубины. Поиск Заветного тела — это всегда погружение в глубину самого себя.

Есть очевидность: у наших тел имеются органы восприятия, в частности, органы зрения и слуха. Не сомневаетесь? Не сомневаетесь.

И не менее очевидно, что с их помощью мы смотрим и слышим. А что будет, если повредить тот участок мозга, который отвечает за обработку зрительных или слуховых восприятий? Глаза и уши останутся, а зрение и слух пропадут. И где, в таком случае, органы слуха и зрения? И можно ли их считать чем-то большим, чем средой, подобной воздуху или свету, заполняющим пространство?

Уберите воздух, и ваш слух так же пропадет. Погасите свет, и глаза больше ничего не видят. Воздух и свет такие же органы слуха и зрения, как уши и глаза. Либо наоборот: глаза и уши настолько же не органы зрения и слуха, как и свет и воздух. Они лишь условия восприятия, хотя и целенаправленно приспособленные к существованию именно в этих средах.

А ясновидение и яснослышание — это те же самые зрение и слух, но независящие от телесных органов. Яснослышание не случалось в моей жизни, да и вообще со слухом у меня сложности, а вот видению в темную, то есть с завязанными глазами,, я и учился, и сам учил. В рамках боевых искусств эта способность считается необходимой.

Причем, существовало понятие темной и понятие ясной или светлой. То есть, освоив работу в бою с завязанными глазами, ты должен был научиться сохранять эту способность и при работе с открытыми глазами. Что это дает? Когда глаза завязаны, тебе все равно, в какую сторону смотреть. И ты видишь удары, которые наносят со спины. Но как только глаза открылись, они захватывают все сознание, и ты видишь только вперед. Сохранить способность видеть не только глазами — условие выживания.

И условие освоения того тела, которое скрывается за глазами. Того, которое, собственно, и видит, и которому не мешает повреждение глаза, если оно уже пробудило свое собственное видение. Кстати, в речи это различие между органами восприятия тели и Заветного тела обозначалось именно как разница между зрением и видением.

Заветное тело не обладает зрением, но зрит, а если раскрывает свои способности, то не видит, а ведает. Так и происходит превращение его в Ведогонца.

Но пока я описываю то, что входит или воспринимается в Заветное тело. А есть и то, что из него выходит. То же говорение, та же речь или древняя Вяч индоариев, то есть речь божественная, возможна лишь для Заветного тела. Оно является той личностью, которая способна пригласить божество явить себя в нашем мире. Именно оно вначале лепечет что-то бессвязное, с трудом подбирая слова, как ребенок, учащийся ходить в совсем ином мире. И оно же впоследствии становится органом говорения Логоса.

Но нет ближе параллели греческому Логосу, чем русское Толк. В нем, как в Логосе, совместилась разумность со способностью облекать мысли в слова. Способность приводить Толк в мир воплощения, безусловно, принадлежит не тели. Это свойство какого-то более высокого тела, которому вполне подходит это поэтическое наименование Заветного. Но для осуществления этого даже Заветному телу нужен какой-то орган.

И для распознавания Толка тоже нужен орган, особый орган восприятия, которому нет аналогов в телесной анатомии, поскольку ни с чем подобным тели сталкиваться не приходится. Мы в быту зовем этот орган толковостью.

Я не хочу повторяться, поэтому просто приведу главу из более раннего своего исследования, посвященного Основам науки думать. Толк и Нюх — это то, что нам необходимо для выживания в мирах, откуда приходят души. Но чтобы они были доступны нам, необходимо иметь соответствующие органы. Иметь и развивать.

Глава 11. Толк и Нюх

Работая над этим исследованием, я непроизвольно пришел к тому, что толк, который, определенно, лежит в основе толковости, должен быть чем-то очень большим, вероятно, значительно превосходящим мой Разум. Я невольно начал писать его с большой буквы — Толк. И единственное уподобление, которое показалось мне подходящим, был греческий Логос, который одновременно и речь, и разум.

Толковость же — это, как кажется, какая-то моя способность. Или свойство. По крайней мере, она — не проявление Толка во мне, поскольку толковыми оцениваются мои действия, а не присутствие во мне или проявление сквозь меня чего-то неизмеримо большего, чем я. Как, например, красота, которая, определенно, есть проявление божественности сквозь человеческое тело. В крайнем случае, явление сквозь него души.

К тому же, толковость постоянно исчезает, когда пытаешься ее схватить или определить. Это понятие, безусловно, имеющееся и работающее, но недоступное. Скорее всего потому, что у нас вообще нет толковости, а есть лишь понятие о толковости. Иначе говоря, есть лишь способность распознавать присутствие Толка в человеческих действиях. Да и то лишь со стороны.

Сами же мы собственную толковость видеть не умеем и, похоже, даже не можем. Как не можем видеть собственный глаз, к примеру. Как если бы Толк, при всем его божественном масштабе, был частью того, что я ощущаю Я. А значит, как если бы он и созерцал то, что я делаю так, как если бы это он и делал.

Я в силах видеть Толк в другом, но сам я либо делаю дела с Толком, либо без него. И Толк тут словно бы некая личность, как друг или наставник. И я либо умею его позвать, либо не умею. И тогда моя доля — бестолковость. Не в смысле глупости, а в смысле одиночества...

Это все означает, что Толк и толковость как-то не очень связаны друг с другом. Можно даже сказать, что толковость вовсе не

производится или происходит от Толка. Она—отнюдь не способность обладать толком. Скорей, толковость — это способность распознавать Толк. Либо проявлять его, когда он есть. И это так же, как веки не имеют отношения к зрению, хотя если они закрыты, зрение не проявится. И даже больше: само зрение не есть свойство глаза. Когда поврежден мозг, глаз может быть идеально здоров, но я ничего не вижу.

Вот и толковость — это как орган зрения, к зрению имеющий отношение лишь на уровне телесной воплощенности. Что значит, что Толк существует и между воплощениями, а вот толковость лишь в этом мире. Примерно, как телесный орган. Только не телесный, а орган сознания, ставшего личностью. Это, безусловно, другой уровень духовности по сравнению с телесными органами, но это все равно качество лишь того телесного состава, что определен мне для жизни в плотном мире.

Предполагаю. Не уверен, но ощущаю, что такое понимание толковости гораздо ближе к действительности, чем определения словарей. Однако и такое понимание не удовлетворяет меня. Мое чутье подсказывает, что имеющееся у меня же понятие толковости шире или глубже. В нем есть что-то еще.

Я помню, как в деревенском доме, в Ковровском районе Владимирской области, старый мазыка рассказывал мне, что понимание — это по Ню имание, а внимание — это в Ню имание. Да, собственно, и понятие — это по Ню ятие! А на вопрос, что такое Ню, ответил без малейшего сомнения: «Нюх». Я уже рассказывал об этом, но не могу не рассказать еще раз.

Я долго катал в своем сознании это странное Ню и проникся кощунственно-востороженным подозрением, что это мог быть Нус (vo…) древних греков. Можно сказать, что я убеждал себя в этом, поскольку предположение было слишком невероятным. Но я вспоминал, что мазыки, или масыги были офенями. А офень звали в этих местах афинеями, предполагая, что они пришли в наши места из Афин, когда Греция были захвачена турками. И все же сомнения сдерживали меня, пока я не нашел неожиданного союзника в лучшем русском философе прошлого века — Владимире Бибихине:

«...слово ум хранит древнейшие связи со словом явь, которое в свою очередь этимологически родственно греческому aioQavopai, чую.

Та же смысловая связь повторяется в одном из основных слов философии, греческом vovgyM, этимология которого указывает на восприятие и чутье (родственник греческого vovg наше нюхать).

В самом древнегреческом языке это прошлое слова было забыто, и только наш язык, если можно так сказать, еще помнит, что высокое философское vovg восходит к нюху,»(Бибихин, с.89).

Логос и Нус, Толк и Нюх...

Толковость как бы не рождается из Толка, но при этом если у меня нет Толка, если Толк не присутствует во мне, как мне проявить его? Как оказаться толковым?

Я подозреваю, что толковость совсем не имеет отношения к Толку. Как не имеет она отношения к Логосу. Просто потому, что толковость не относится к речи. Я могу действовать толково и делать что-то толково. Я даже могу толково говорить, но это означает лишь то, что я делаю свое говорение с толком, я толково строю его.

Толк — это речь. А толковость — способность использовать и речь, и сам Толк. Либо способность являть Толк. В делах, в поступках, в речи...

Толковость — это чутье, это способность чуять Толк и приводить его в этот мир!

Толковость — это не Толк, это чутье на Толк.

Она — присутствие Нюха...

Во мне...

Что я такое?..

Глава 12. Слово, которое дело

И древняя философия, и народная мудрость подводят нас к простой и очевидной мысли: слова бывают разными, и человечество всю свою жизнь в состоянии гомо сапиенс охотится за способностью говорить слова по делу и делать дела словом.

В русском языке есть такое понятие, что слова могут быть только словами, а есть слова-поступки. Иной раз сказать слово так трудно и опасно либо так нужно, что на это надо решиться, как на подвиг. Так полководец стоит перед выбором, начинать или не начинать битву, и от одного его слова зависит судьба Родины. И так человек стоит перед выбором, сказать ли слово, свидетельствующее в пользу оклеветанного товарища, и избирает промолчать, потому что за слово правды будет оклеветан и ошельмован вместе с ним...

Уже из приведенных примеров видно, что речи наши могут содержать, самое малое, три вида слов: пустые словеса, слова дела и слова правды.

Я постарался показать в предыдущих главах, что человеку весьма непросто говорить совсем пустые слова. Даже если вы всего лишь произносите вслух слова из словаря, вы делаете это зачем-то, у вас был некий внутренний позыв, который объясняет причину или цель вашего говорения. Поэтому когда мы говорим о пустых речах, мы говорим о том, как это оценивает слушающий.

Так вот для слушателя наши слова очень часто бывают пустыми, и означает это, что мы говорим их, не задумываясь о том, зачем наша речь может быть ему нужна. А речь обязана учитывать другого, слушателя, поскольку она есть средство или орудие общения и управления. Потеря слушателя — это разрушение орудия, это больно и, как ни странно, заразно. Поэтому у слушателя включается защита, он ощущает, что не понимает высказывания, и разум его отключается, чтобы не заболеть.

Есть, конечно, профессии, которые просто обязаны делать усилие по извлечению смыслов из пустых и даже ложных речей. К примеру, следователи явно проходят обучение тому, как развить в своем разуме эту способность. Возможно, журналисты. В общем, все, кому из полубессмысленного лопотания человека толпы надо сделать полноценное произведение, которое будет понято другими людьми. В сущности, эти люди совершают перевод, что по-русски и называлось толкование. А переводчик — это толковин.

Толковин-переводчик должен научиться вносить толк в бессмыслицу, делая ее понятной до очевидности. И это очень важное искусство превращения слов в дело. Поэтому любой человек, работающий с другими людьми, должен развить своего внутреннего толковина. К сожалению, это не умное пожелание, а потребность Заветного тела. Поэтому такая задача уже давно стоит перед каждым из нас, и каждый постарался развить своего толковина.

В итоге в каждом из нас сидит нечто вроде шизофренической потребности перетолковывать услышанное, переводя его на понятный себе лад. Тихо сам с собою я веду беседу. Как и мышление, толковин оказывается своеобразным искажением разума, в быту доведенным до такого состояния, что полностью перекрывает те великие возможности, что скрываются в этой способности.

Тем не менее сам факт того, что мы все обладаем внутренним Толковином, сам по себе свидетельствует, что это еще один орган Заветного тела, часть его анатомии. И его просто надо в себе найти, осознать, очистить от искажений и обучить. И он станет великолепным помощником в делах. Как орган Заветного тела я пишу Толковин с большой буквы.

Суть его работы как раз в том, чтобы либо научиться понимать, что же хочет сказать вам тот человек, который говорит пустые слова, либо научиться управлять такими людьми, заставляя их задуматься над тем, что они говорят, и подталкивая их к тому источнику говорения, который заставил их начать свою речь. Чаще всего в истоках пустых разговоров есть некий вполне разумный, хотя и плохо осмысленный, позыв, этакая причина, о которой человек забывает, как только из него полились первые слова.

Конечно, вся эта работа Толковина начинается лишь в том случае, если разум не решает сразу прервать бессмысленное общение. Быстро выходить из ненужного общения — тоже одно из духовных искусств, которым должен овладеть человек дела и которым мы все так или иначе овладеваем с жизненным опытом. Так что оно тоже не навязывается от ума, а является потребностью.

Для этого, безусловно, надо очень хорошо осознавать себя и свое дело. Даже можно сказать: осознавать себя в деле. И соотносить даже не речи другого, а его самого с делом, определяя, может ли он быть тебе полезен в каких-то из твоих дел. И тогда ты, самое малое, не тратишь жизнь на пустых или слишком трудных людей.

Но после того как разум принял решение понять, не стоит тупо поддерживать общение, которого не понимаешь, если не поставил перед собой задачу либо понять любой ценой, либо заставить высказать то, что живет в глубине сознания человека. И это все работа Толковина. Его задача превращать пустые для тебя словеса других людей в слова дела.

Другая задача, стоящая перед входящим в духовные упражнения, — это искусство говорить слова правды. Говорение правды было известно с древности как философское упражнение. Древние греки называли его паррезией, под этим именем оно перешло в античный Рим, а потом перекочевало и к святым отцам христианства.

Это искусство живет и до сих пор как некая потребность общественного общения. В любом случае им обязан владеть учитель, особенно учитель жизни. И политик, как человек, обращающийся к общественному разуму и пытающийся воздействовать на общественное мнение.

Конечно, развитие Толковина, как органа извлечения смыслов из пустых речей очень важно в жизни. Но если мы обращаемся к обузданию, то очевидно, что Толковин только полезен, но безопасен, а вот говорение правды — это то, что может разрушить и мою, и чужие жизни. Потребность говорить и даже извлекать правду из чужих речей — это то, что должно быть обуздано и использоваться с разумной осторожностью, поскольку нет в этом мире силы опасней правды.

Глава 13. Говорение правды и говорение истины

В знаменитом жизнеописании Диона Плутарх рассказывает, как сиракузский аристократ Дион, познакомившись с приехавшим в Сицилию Платоном, проникся его философией и захотел познакомить его с тираном Сиракуз Дионисием. Рассказ этот краток, и потому я привожу его целиком.

«В начале беседы речь шла о нравственных качествах вообще, и, главным образом, о мужестве, и Платон доказывал, что беднее всех мужеством тираны, а затем обратился к справедливости и высказал мысль, что лишь жизнь справедливых людей счастлива, тогда как несправедливые несчастны.

Тиран был недоволен, считая, что слова эти нацелены в него, и гневался на присутствовавших, которые принимали философа с удивительным воодушевлением и были зачарованы его речью. В конце концов, его терпение иссякло, и он резко спросил Платона, чего ради он явился в Сицилию. “Я ищу совершенного человекаотвечал философ. “Но клянусь богами, ты его еще не нашел, это совершенно ясно”, —язвительно возразил Дионисий» (Плутарх, Дион, 5).

Как известно, после этого Дионисий хотел убить Платона, но ограничился тем, что продал его в рабство.

Независимо от того, как мы сейчас оцениваем поступок Платона, требуется немалое, даже, я бы сказал, безумное мужество, чтобы в глаза тирану говорить подобные вещи. Краткая запись Плутарха очень мало раскрывает содержание беседы, но восторг слушателей свидетельствует, что речь, а точнее, рассуждение Платона было хорошо. Однако Плутарх сохранил из него самую суть, и она в том, что Платон, как последний дурак, высказал Дионисию правду о нем. Жизнеописание Дионисия подтверждает это.

И хоть текст этот и короток, мы определенно можем утверждать, что это пример говорения правды человеку, который привык, что все окружающие говорили ему только то, что он хотел. И это тот случай, когда правду говорить опасно.

Однако в том же жизнеописании рассказывается, что Дион впоследствии постоянно говорил с Дионисием откровенно обо всех делах и тот его за это ценил. Думаю, именно ради того, чтобы знать правду, правители заводили в своей свите шутов, чье особое положение спасало их от наказания за откровенность. Правда же, содержащаяся в их речах, была необходима, хотя бы затем, чтобы наказывать лжецов.

С другой стороны, античность, начиная с пифагорейцев, наполнена философскими учениями, которые озабочены говорением не правды, а истины. В сущности, это аскеза, но не в христианском, а в античном, то есть не в религиозном, а в философском понимании. Это значит, что ее надо понимать не как самоотречение и саморазрушение, а как упражнение, направленное на делание себя, на приобретение добродетелей. Мишель Фуко рассказывает об этом в «Герменевтике субъекта»:

«Мысль о том, что добродетель приобретается с помощью askesis... очень старая... Вы встретитесь с ней в самых ранних философских текстах. Вы найдете ее у Платона, а также у Исократатам, где он говорит об askesis»(Фуко, с. 343).

Философская аскеза — вот правильное имя для подобных упражнений, иное название для которых — «практика истины».

Вот как передает Фуко смысл этих упражнений:

«Смысл вопроса, которым задаются греки и римляне по поводу субъекта и его поступков, в том, чтобы знать, в какой мере знание истины, говорение истины, следование истине и осуществление истины позволяют субъекту не только поступать так, как он должен, но и быть таким, каким он должен и хочет быть» (там же, с.346).

В чем же разница между говорением правды и говорением истины? Слова эти, как кажется, обозначают почти одно и то же, и все же русский язык их отчетливо различает. И если исходить из приведенных примеров, то очевидно: правду мы говорим другим, а истиной должны жить. Как философская аскеза говорения правды должна менять других, а говорение истины — самого философа.

Правда у каждого своя. И как бы ты ни был убежден в своей правоте, обращаясь к другому, ты не можешь быть уверен, что знаешь истину о нем. Твое высказывание останется доксой, то есть мнением до тех пор, пока сам человек не примет его и не подтвердит: да, так и есть. Лишь тогда правдивое высказывание перестает быть ложным, то есть говорением лжи — осознанной или возможной, — и превращается в истинное. Но уже не для тебя, а для слушателя.

Мысль изреченная есть ложь, пока она не стала истиной для слушателя.

Глава 14. Говорение лжи

Это очень странное, и я бы даже сказал, напряженное словосочетание. Русский человек так не говорит, русский человек просто врет. Легко и не замечая. Это европеец врать не умеет, но зато он так же легко и быстро лжет. Во всяком случае, интеллигентная русская речь признает слово лгать и не признает слова врать, тем самым подчеркивая, что врать — это слишком просторечное, то есть руссконародное словцо, для общения с европейцами не подходящее.

Итак, лгать или врать нам дается легко, а вот говорение лжи ощущается чем-то странным. Странный однокоренное слово с иностранный, то есть чужой, незнакомый и внушающий тревогу, а следовательно требующий предельной внимательности. Именно этого я и добиваюсь. Врать можно и не осознавая себя врущим, а вот говорение лжи можно совершать, лишь осознавая и осознавая каждое слово. Тем самым говорение лжи превращается в философское упражнение, в вид аскезы.

Античность знала упражнение, обратное говорению лжи, — так называемую паррезию. Вот как Мишель Фуко определяет его в «Управлении собой и другими»:

«Одно из первоначальных значений греческого слова sia“высказывание всего ”, но чаще его переводят как “вольная речь ”, “свобода слова ” и т.п...

Чем занимается тот человек, кого среди прочего и прежде всего характеризует эта техника? Руководит другими, особенно в их стремлении, в их попытке определить адекватное отношение к самим себе. Иначе говоря, parresiaэто добродетель, долг и техника, которые должны быть присущи тому, кто наставляет других и помогает им определить отношение к себе»(Фуко, с. 56).

В действительности, эта способность должна быть развита до добродетели у всех, кто не просто наставляет, а руководит другими людьми. Поэтому и вся работа Фуко посвящена управлению собой и другими. Наставление является частью руководства. Но руководят многие, и многие из многих недостойны этого. Именно поэтому речь идет о наработке неких добродетелей, важнейшим из которых и оказывается паррезия.

«Другими словами, невозможно собой заботиться о себе, не обращаясь к другому. А роль этого другого состоит как раз в том, чтобы высказывать истину, какая необходима, и высказывать ее в определенной форме, которая и есть parresia, что переводится как вольная речь» (там же). Фуко говорит о verite. Наши переводчики местами переводят это французское слово как говорение истины, местами — как говорение правды. Я не знаю, зависит ли это от особенностей французского языка, но это точно зависит от того, что в русском правда и истина различаются. Я постарался показать это в предыдущей главе.

Однако различение это не так просто дается на философском уровне, поскольку эти понятия должны сначала быть поняты психологически. Вот для этого и нужно говорение лжи. Это упражнение позволяет овладеть и техникой говорения и глубиной самонаблюдения.

Говорение лжи — это не ложь. Ложь — это способ ввести в заблуждение, обмануть другого. Другой, как и говорит Фуко, чрезвычайно важен для овладения искусством говорения. Без другого ложь невозможна, поскольку просто не нужна. Но невозможна без него и правда как противоположность лжи. Ложь преследует цель добиться чего-то от другого, заставить его что-то сделать, хотя бы поверить тебе.

Это никак не связано с истиной, поскольку в истину или истине нельзя верить, зато можно верить правде или тому, кто говорит правду. Ложь, как и правда, должна убеждать, поэтому ложь всегда прикидывается правдой, а лжец должен владеть искусством тонких телодвижений и звучаний, чтобы выглядеть честным человеком. Если же честный человек прикидывается лжецом, если он говорит правду, как ложь, он философ.

Поэтому говорение лжи — это и говорение неправды и говорение правды, как лжи. При говорении лжи ты говоришь то, что не является истинным, осознавая это и намеренно удерживая себя в этом.

Чем схожи ложь и говорение правды? Тем, что и то и другое может ввести в заблуждение значит, обмануть. Говорение правды, в действительности, не более чем внутренняя убежденность говорящего в том, что он  честен и говорит именно то, что есть в действительности. Но действительность так сложна, что мы очень часть ошибаемся в своих оценках, а опытные лжецы легко используют искренних дураков. Ведь искренний дурак верит сам и зажигает других своей верой в то, что говорит правду.

Но соответствует ли эта правда действительности? Или же она соответствует только действительности дурака, то есть человека с ограниченным кругозором? Простейший пример: ты видишь, как человек говорит с врагом или даже передает ему что-то. И ты кричишь: предатель! И рассказываешь с горящими глазами всем о его предательстве. И ведь все, что ты говоришь, правда. Вот только человек этот спас тогда вас всех или передал врагу дезинформацию, изображая предателя.

Правда у каждого своя, а истину открывает только время.

Говорение лжи не приближает нас ни к истине, ни к правде. Оно есть способ развить в себе некую добродетель, а точнее, вполне психологическую способность знать, что ты говоришь ложь, правду или истину, в тот миг, когда ты их говоришь. Просто давать себе отчет в том, что именно ты делаешь, и быть хозяином самого себя.

Поэтому для начала ты просто учишься говорить ложные утверждения так, чтобы тебе не поверили. Например, если сказать любимой женщине или ребенку, что ты их не любишь или хотя бы терпеть не можешь, так, чтобы они тебе не поверили, это вызывает радость и от того, что ты, в сущности, признался в любви, что для всех желанно. И от игры в остроумие, потому что чисто логическая категория отрицание отрицания скучна, как и вся формальная логика, но желанна для разума. Разум хочет играть в такие игры.

К сожалению, сказать, что не любишь, так, чтобы тебе не поверили, почти так же сложно, как сказать, что любишь, чтобы тебе поверили. Искусство оказывается настолько непростым, что овладение им резко повышает уровень счастья в вашем окружении.

Следующее упражнение потребует углубления осознавания: что есть ложь? Только намеренный обман? Или любое высказывание или умолчание, вводящее в заблуждение, тоже ложь? По крайней мере, утверждение, вводящее в заблуждение, не истинно. И поэтому мы можем начать охоту за теми своими высказываниями, которые так или иначе оказываются непонятными слушателям либо прямо вводящими в заблуждение. И как только почувствовали, что во взаимопонимании появились сложности или помехи, вы осознанно повторяете свое последнее высказывание, предполагая, что в нем есть прямая или скрытая ложь. И так оно превращается в говорение лжи.

Но говорение лжи под микроскопом осознавания позволяет разделить намеренную, то есть разумную ложь, которая бывает и необходимой, от непроизвольной лживости. А внутри лживости — найти скрытые присутствия причин, порождающих лживость.

Эти причины можно выявить и устранить, тем самым уменьшив лживость своей речи, даже как неточность или перегруженность лишним. А с тем и достичь способности говорить истину. По крайней мере, стать к ней чуточку ближе.

Глава 15. Слушать и слышать

То, что человек тебя слушает, еще не значит, что он тебя услышит и поймет. Говорить не сложно: достучаться, заставить себя услышать — вот подлинная задача говорящего. Даже просто привлечь внимание, разбудить желание прислушаться не к звукам, а к словам, уже победа. Добиться, чтобы слушающий пытался понять вложенную в слова мысль, — вообще чудо!

Таким образом, искусство говорения не полно без слушания. Но что это может значить? Какое говорящий может иметь к этому отношение, ведь слушание, тем более, понимание, происходит в другой вселенной? Говорящий может говорить, но он, если быть честным, не имеет никакого права ожидать, что его будут слушать. Это личный и глубоко личный выбор слушающего или неслушающего.

Человечество очень давно заметило это и постоянно искало средства, превращающие звуковое общение во взаимодействие. И определенно достигло в этом успехов. Собственно говоря, успех тут определяет задача выживания. Если тебе кричат: оглянись, опасность! — а ты не хочешь это услышать, то тебя съедают. Так и был произведен естественный отбор, сохранивший для продолжения рода лишь те человеческие особи, которые обладают способностью слышать не только звуки. Речь родилась из необходимости выжить.

Но выживание — это главная задача разума как такового. Так что звуковое общение развивалось как раскрытие определенной способности разума, а не способности тела издавать звуки. Соответственно, с усложнением жизни усложняется разум и задачи, которые он решает с помощью речевого общения. Так и развивается наша способность говорить. В ней мы всегда опираемся на свойство разума прислушиваться ко всему, от чего зависит наше выживание. А выживание требует не только не умереть, но и улучшать жизнь.

Конечно, в этом случае надо учитывать, что понятие о выживании тоже усложняется. Напугаться криков тревоги может и животное. Но жизнь наша не всегда зависит от прямых угроз, с которыми можно справиться телесно. То, что ты зимой помрешь от холода или голода, летом не увидеть. И кричать об этом бесполезно. Об этом надо говорить. Причем осознавая, что будешь услышан только теми, кто уже пережил хоть одну зиму. Следовательно, тот, кто хочет быть услышан, должен понимать значение личного опыта слушателя и уметь обращаться к его разуму через этот опыт. Вот тут и начинается искусство говорения.

Оно, определенно, не однозначно. Условно говоря, можно обращаться к чувствам человека, а можно к разуму. Мы делаем это в быту, но уже тысячелетия существует риторика, как искусство быть убедительным, и тысячелетия существует философский способ говорить. Они очень разные и преследуют разные цели. В каком-то смысле задача риторики — через обращение к душе, вызвать у человека телесные движения, то есть заставить его сделать что-то. Что-то вполне телесное, а значит, внешнее.

Философское говорение обращается к разуму с целью вызвать некие внутренние действия, например — подумать. Античная философия осмысляла это уже во времена Сократа, когда философия была противопоставлена софизму, использовавшему риторику ради наживы. Работа над этим шла несколько веков и уже в Риме, в устах Эпиктета (23-я беседа) вылилась в разговор о составляющих речи.

Мишель Фуко передает это следующим образом:

«Необходимо, стало быть, слушать, слушать логос и воспринимать paradosis учение, передаваемое словом. Так вот, говорит он, этот логос и эта paradosis не могут явиться, так сказать, в голом виде.

Как таковые истины непередаваемы. Чтобы истины могли достичь ума слушателя, их еще надо произнести. И невозможно произнести их, не подключив известное число элементов, присущих самому слову и необходимых для его организации в речь. Тут нужны, в частности, говорит он, две вещи.  Во-первых, lexis. Lexisэто манера говорения. Никак нельзя сказать что-то “никак”, не сказав это в той или иной мере. Во-вторых, тем более никак нельзя сказать что-то, не прибегнув к тому, что называют “некоторым разнообразием и тонкостью   выражений» (Фуко, Герменевтика, с. 365-6).

Иными словами, когда говорится некая истина, слушатель вполне может обратить внимание на само говорение, а не на его содержание. А истина может быть передана только содержанием или логосом речи. Мы все знаем, как могут зачаровать своим звучанием песни на незнакомом языке. Точно так же и речь может чаровать уже тем, как она звучит. Но это риторика, а мы ищем истины, значит, должны думать философски.

Философское говорение требует вполне определенной искусности, а философское слушание — опыта. О разнице между tekhne — искусством и empeiria — опытом говорится в платоновском Федре. Суть учения в том, что философское слушание есть особое упражнение, которое необходимо освоить любому, кто решил научиться философии. И главное в этом упражнении, пожалуй, обуздание своего желания ответить учителю, высказать свое мнение, заявить себя.

Чтобы стать философом, сначала надо научиться молчать. И молчать надо до тех пор, пока не научишься понимать не только поверхностную часть высказывания, но и то скрытое содержание, которое с его помощью пытался передать философ. А когда научился понимать философскую речь, следует научиться сохранять обретенное. Поэтому Плутарх в трактате «О болтовне» пишет, как важно не облекать услышанное снова в слова, потому что как только понятое оказывается на языке, оно утрачивается вместе с речью...

Глава 16. Упражнение философского слушания

Осознав, что и говорение требует искусства, внезапно приходишь к открытию: и для слушания необходимо определенное умение. В чем его суть?

Философское слушание, то есть слушание философской речи, речи философа и мудреца, имеет целью понять нечто глубинное, что

мудрец или философ пытается донести с помощью тех же средств, что применяются и в быту. Это надо осознать: у философа, как и у мудрого человека, который бы мог чему-то научить или найти решение для самых сложных и важных задач, нет других средств, чтобы достучаться до остальных людей, кроме самой обычной речи. Он заложник говорения, и если люди не захотят его услышать, он никогда не будет услышан. Как Кассандра. Или Гераклит...

Поэтому мудрец вынужден сделать выбор: либо молчать, предоставив людей собственной судьбе, либо научиться говорить так, чтобы они не могли его не слушать. Молчание мудреца в чем-то сходно с молчанием изучающего философию, — оно увеличивает мудрость, накапливая ее. Это странное выражение, плохо принимающееся русским языком, что не значит, что оно не описывает некую действительность нашей внутренней жизни.

Молчание ученика, молчание слушателя позволяет услышанному не просто войти в его сознание, но и осмыслиться. Когда Плутарх говорит о том, что логос не задерживается в дураке, поскольку тот его выбалтывает, он шутит. Но суть шутки, объясняющая происходящее, в том, что тот, кто спешит высказаться по поводу услышанного, слишком поспешно облекает слова в образы, а те закрепляет в новых словах. Образ, закрепленный в слове, сохраняется таким, каким прозвучал. А мог бы родиться продуманным и потому глубоким.

Как ни странно, но именно продуманность и глубина образов делают речь говорением истины, а значит, философской речью. Продуманность — это соотнесение услышанного со своим жизненным опытом. А глубина — это предельное расширение того, с чем это услышанное соотносишь. Чем с большим количеством знаний о действительном мире соотносишь мысль, тем больше и вернее действительность будет присутствовать в твоем высказывании. Это и есть приближение к истине с психологической точки зрения.

Молчание, вернее философское молчание ученика, слушающего истину, с очевидностью полезно для обретения глубины, а значит, для приближения к мудрости. Но одного молчания, пожалуй, будет маловато. Само по себе молчание ничего не углубляет. Чтобы углубление произошло, нужно что-то делать. Античность, с ее школой философствования в общественных местах,

разработала способы такого делания. Описание поведения философствующего слушателя встречается в разных сочинениях. Мишель Фуко постарался свести их воедино:

«Во-первых, слушание требует определенной позы, точно описываемой в текстах эпохи. Строго определенное положение тела преследует двойную цель. Прежде всего, надо, чтобы ничего не мешало слушать. Душа должна быть покойной, воспринимая обращенное к ней слово. И, следовательно, если ничто не должно тревожить душу при восприятии слова, необходим, конечно, и полный покой тела» (там же, с. 370).

Фуко тут, конечно, остается на бытовом уровне объяснений. Нигде им и никем, вообще эта связь восприятия с неподвижностью тела не была доказана. При этом вся педагогика с древнейших времен строится на том, чтобы заставить учеников сидеть тихо, да еще и правильно, например, сложив руки. В школе руки заставляют складывать на столе. А при изучении этикета тех же детей обучают держать руки на столе, приводя их мозги в замешательство. Но зачем надо заставлять детей держать руки на столе: чтобы они были неподвижны или чтобы видеть, чем заняты их руки? Иными словами, для восприятия услышанного действительно нужен полный покой тела, как его неподвижность, или нужен покой душевный? То есть нужно все же, чтобы душа не занималась во время слушания ничем другим?

Думаю, тело тут оказалось внутри упражнения почти случайно. Поскольку то, что мы думаем, переходя в дело, переходит в телесные движения, то рождается предположение, что сдержав телесные движения мы очистим и сознание. Несостоятельность этой бытовой психологии очевидна: попробуйте во время слушания сдержать почесывание, и очень скоро увидите, что не только не понимаете, о чем речь, но и не слышали изрядный кусок.

Телесное движение — лишь выражение внутреннего. Поэтому телесный покой не может быть следствием сдерживающего усилия, он рождается в итоге обуздания внутреннего, то есть как отражение покоя души. Это значит, что есть лишь два способа достичь телесного покоя: либо устранить, очистив сознание, все внутренние позывы к движениям. Либо оказаться всецело захваченным тем, что слушаешь. Кто видел, как дети слушают сказку или смотрят кино, видел, что их тела не просто замирают, но еще и так расслабляются, что у ребенка отвисает челюсть.

Тем не менее даже простая, так сказать, самодисциплина, направленная на одергивание себя, когда появляется позыв что-то сделать или сказать во время слушания, уже чрезвычайно полезна. Такое одергивание становится привычкой — ее и ищет это упражнение. Привычка лежит в основе культуры философской беседы.

О том, как нарабатывать эту культуру, вероятно, надо говорить особо. Но за рамками рассказа об античном слушании истины. Антика же крайне не уважала людей, которые не могут справиться с непроизвольными телодвижениями или позывами говорить, не дослушав. Неуместная жестикуляция и постоянные движения считались физическим выражением глупости, которая есть имя для нескончаемой маеты души, ума и внимания.

В рамках античной культуры тела способность к сохранению скульптурной неподвижности тела считалась качеством нравственным и, вероятно, отличала грека от варвара. Соответственно, жест оратора, вырывающийся из мраморной неподвижности его тела, становится выразительным и действенным, последовательность таких скульптурных жестов превращается в дополнительный язык неречевого воздействия.

Тем не менее очевидно, что в психологической глубине умение слушать есть ничто иное, как искусство управления вниманием. Своим и говорящего. И снова описание этого упражнения, сделанное Фуко, на основе трактатов Филона Александрийского:

«...Слушать слово истины надо в одной и той же позе, не позволяя себе никаких внешних движений, никаких жестов.

Но, говорит он, нужно еще, чтобы учениките, кто слушают во время трапезы,помимо того, что они неподвижны, как-то дали понять, что они в самом деле следят за речью, что они ее понимают. Нужно дать знак, что они следят и понимают, и для этого нужны движения головы и особенная манера смотреть на говорящего.

Во-вторых, они одобряют сказанное, и свое одобрение они выражают тем, что улыбаются и кивают головой.

И наконец, если они хотят показать, что пребывают в затруднении и им трудно следить за мыслью, они должны слегка покачать головой и поднять указательный палец правой руки...» (там же, с. 372).

Очевидно, что современная русская культура общего говорения, которую мы видим на различных ток-шоу, сильно потеряла качество либо совсем не имеет цели понять других говорящих. Теперь мы стараемся говорить и не слушать — и это верный путь к тому, чтобы истина не рождалась в спорах наших мудрецов.

Глава 17. Философская беседа

Античность хорошо разработала понятие философской речи, но это именно речь учителя, обращенная к ученику. Ученик, в сущности, должен молчать и слушать, внимая. А когда ему разрешают высказаться или даже вынуждают отвечать, это лишь способ закрепить то, что передано учителем. Так повелось с сократической беседы, и надо честно признать, сократическая беседа, как и кини- ческая диатриба, это отнюдь не разговор на равных. Это не беседа.

Однако существуют платонические диалоги, в которых рассказывается о том, как в Афины приезжают другие учителя философии и беседуют не с учениками, а с состоявшимися философами. Да и сами афиняне, к примеру учившиеся у Сократа, однажды становились платонами, а ученики Платона дорастали до аристо- телей. Иначе говоря, возможность беседы двух философов всегда существовала, и очень вероятно, именно она отразилась в словах: в споре рождается истина. Во всяком случае, возможность спора никогда не отрицалась ни греческой философией, ни логикой. Следовательно, философская «беседа на равных» существовала, и у нее могла быть своя школа.

Была ли такая школа, я не знаю, но исходя из уже известного, могу сделать некоторые предположения о том, какой она должна была быть. Безусловно, беседуя, философы должны говорить. И говорить они должны истину, что и составляет содержание философской речи. Значит, они должны уметь говорить истину, то есть владеть паррезией (внекоторых случаях это слово пишут как парресияА. Ш.).

Сергей Аверинцев в «Поэтике ранней византийской литературы» таким образом определяет паррезию:

«Парресия“свободоречие”, право говорить перед Богом или людьми без боязни, без робости и смущения. Классическое античное сознание рассматривало парресию как атрибут полноправного гражданина в кругу равных (противоположностьскованность и приниженность раба). Христианское сознание усмотрело в парресии дар Бога, утраченный человеком при грехопадении; только праведник, до конца победивший грех, заново обретает это исконно человеческое первородство» (Аверинцев, с. 342).

Очевидно, что парресия неполноценна в устах философа, пока он говорит ученику, то есть учит. Их положение не равно, и до тех пор, пока у собеседника нет такого же права отвечать тебе свободно и на равных, у тебя сохраняется возможность исказить истину и не быть поправленным.

В действительности, человеку, даже самому мудрому, не дана вся полнота истины. Как говорил Пифагор, всей мудростью обладают только боги, а мы лишь любители мудрости. Значит, нам свойственно ошибаться. И в первую очередь, что подметил уже Декарт, в основаниях своих рассуждений. То есть, в сущности, в знаниях действительности, от которых мы отталкиваемся в своих рассуждениях. Нельзя объять необъятное, нельзя знать все и о всем. Мир необъятен, и потому ошибка неведения исходно присуща самой природе нашего разума.

Как можно бороться с такими ошибками? Объединяя свои знания. Именно это и имеется в виду в словах об истине, рождающейся в спорах. В обычных спорах рождаются лишь ссоры. Истина может родиться лишь в особом, философском споре, который исходно нацелен на то, чтобы проверить с помощью других точность своих утверждений.

Иными словами, чтобы истина стала возможной, ты должен ее искать, и искать ты ее можешь либо в мире, изучая его, либо в сознании людей, которые изучали или наблюдали мир. Наблюдение — единственный исходный способ познания действительности. Все остальные приемы познания строятся на наблюдении, как на напряженном, силовом способе восприятия. В сущности, наблюдение и есть восприятие, но с усилием, выражающемся в намерении познать. Даже анамнезис, то есть припоминание жизни души, вырастает из того, что ты наблюдаешь в этой жизни.

Но наблюдение — коварный помощник, способный сильно искажать действительность. Первые телескопы были теми же трубами с оптикой, что и современные, но люди видели через них совсем не ту луну, что видим мы. Наши ожидания чудовищно искажают восприятие. И нам удается разглядеть действительность только тогда, когда мы «знаем», что разглядываем. Каждый испытывал это, разглядывая различные зрительные иллюзии. Меня, например, потряс снимок земли с большой высоты: она казалась вогнутой, как огромная яма, а я усилием заставлял ее вздуваться, потому что знал, что планета должна быть выпуклой...

Искажение действительности обязательно для человеческого разума — оно свойство природы разума как орудия познания. Следовательно, либо разум не может говорить истину, либо неточность есть качество истины, которую говорит человек и философ. Даже говоря не ложь, говоря «как есть», он говорит как есть для него. И слушатель вполне может знать действительность лучше, чему история философии могла бы найти множество примеров, поскольку философы были полны суеверий своих эпох.

Поэтому настоящая философская беседа должна вестись на равных и с полным правом каждого высказать свое мнение в том случае, когда в речи говорящего присутствует неточность. Уточнение говорения истины и есть действительное говорение истины. Оно — обязательная часть любых философских бесед, которые сохранились в веках. А значит, эти уточнения в веках и происходят. И если в окружении философа не нашлось никого, равного ему, чтобы внести уточнения прямо во время его речи, это сделают те, кто продолжат беседовать с ним через годы или даже тысячелетия.

Таким образом, паррезия обретает некое особое качество. Она, при всем уважении к Аверинцеву, не «атрибут полноправного гражданина» античного полиса, не его право в отличие от раба. Паррезия — проявление божественного мира внутри нашего, поэтому она живет вечно и не принадлежит гражданам даже самых великих государств вроде Афин. Как и логосом, паррезией может обладать любой разумный человек, если достигает определенного «градуса» в своем внутреннем горении. Градус этот можно назвать философией, а можно — говорением истины.

Однако способность говорить истину и право говорить свободно не единственные качества, которыми должны обладать философы, беседующие на равных. Кроме искусства говорить, они, безусловно, должны владеть и искусством слушать.

Я осознанно говорю об искусстве слушать, хотя Фуко со ссылкой на Эпиктета возражает против такого понятия:

«Итак, для того, чтобы слушать как следует, нужны ria (приобретенная сноровка) и tribe (неустанное упражнение), точно так, как для того, чтобы говорить, нужна tekhne.

Как видите, одновременно устанавливается сходство и отмечается различие. Эпиктет подчеркивает, что для того, чтобы говорить как следует, требуется tekhne, искусство. Тогда как для слушания нужны опыт, навыки, неустанное упражнение, внимание, усердие и т.д.» (Фуко, Герменевтика, с. 367).

Но возражение Фуко, безусловно, связано с тем пониманием философской речи, которая и является сутью всех философских диалогов античности: один учит, а другой внемлет. Естественно, это вытекает из природы слушания, которое, в отличие от других органов восприятия, мы отключить не можем. Слышим сказанное мы независимо от нашего желания. Поэтому учиться слушать не нужно, достаточно делать усилие, удерживая внимание на том, что говорится. И тогда хоть что-то отложится в уме.

Вероятно, это верно в отношении учеников и новичков. Хотя уже античность знала о том, что многие слушают философию десятилетиями, но так и не усваивают ничего. Им даже было дано имя — сидельцы. Этакие гости в доме философа, которые сидят, но слушателями, в смысле ученичества, не становятся.

Следовательно, даже ученическое слушание, если мы будем искренними, предполагает некую способность понимать философа. И одного усердия тут, похоже, мало. Усердных тупиц тоже хватает. Но если есть большие и меньшие способности к усвоению философской речи, то естественно возникает вопрос: можно ли увеличить свою способность, можно ли научиться понимать философию и философа?

И если ответ будет положительным, мы приходим к тому, что кто-то доведет свое умение слушать до искусства. В каком случае это возможно?

Думаю, ответ подсказан теми рассуждениями Эпиктета, на которые ссылается Фуко: если философом становится тот, кто достигает искусства в говорении истины, то в слушании поднимается тот, кто, слушая, помогает говорить истину.

Возможно ли такое? Конечно. Для этого слушающий философ должен понимать говорящего, следовать вниманием за его мыслью, которую разделяет как свою, а когда замечает ошибку, высказывать замечани, либо уточнение. В таком случае говорение истины становится совместным упражнением, в котором философы по очереди говорят и слушают, уточняя и дополняя друг друга.

Собственно говоря, этот способ рассуждения и стал идеалом современной науки, который был ею противопоставлен философии, когда та стала школьной, то есть утратила свою прикладную часть. Произошло это тогда, когда философия стала «служанкой богословия». Именно тогда она стала не нужна человечеству.

Глава 18. Речь свободная и речи несвободы

Говорение правды рождается из той свободной речи, которой по праву владеет каждый полноправный гражданин, находясь в кругу равных. Так было среди свободных граждан полиса-государства вроде Афин. Так было за круглым столом Короля Артура или на пиру у Великого Князя Владимира, пока не входили Артур или Владимир. И в античном мире так было лишь до тех пор, пока империи не заменили республики.

Но что происходит с паррезией, когда меняется устройство общества, породившее свободную речь? Право говорить свободно меняется на говорение правды и говорение лжи. И лишь философ пытается остаться где-то посередине, с говорением истины. Таким образом, говорение истины оказывается с неизбежностью сопряжено с устройством общества, государства и неравенством людей в обществе.

Античная философия еще очень плохо осознавала это во времена Сократа и Платона. Для них это неравенство скорее личностное: у людей бывает разный возраст, разный опыт, разные знания, они могут быть неравны в любви — один любит, а другого любят. И только Римская философия стала осмыслять то, что люди различаются не только личностью, но и общественно, то есть по отношению к власти, правам и месту в обществе. Именно поэтому мы до сих пор основываемся на римском праве, что очевидно. И на римском искусстве говорить с личностью, что не так очевидно.

Греки научили нас говорить с толпой и собранием, что до сих пор используется политиками, римляне — с теми, кто выше и ниже. Греки для цели говорения с собранием или толпой равных граждан разрабатывали искусство риторики. Но что есть риторика в сравнении со свободной речью? Это искусство убеждать. Поэтому ритору безразлично, истину он говорит или ложь, главное — убедить, а значит захватить управление толпой.

Римляне усовершенствовали это искусство до управления личностью, а именно личностью того, кто правит всеми или хотя бы тобой. Но для управления личностью применяются не риторические приемы — для этого более подходит лесть.

Труды мыслителей времен эллинизма полны упоминаниями лести. Фуко, раскрывая суть паррезии, обращает на это внимание, и задается вопросом о причинах этого интереса и выходит на противопоставление лести и гнева. Гнев он понимает совершенно неверно как «неконтролируемую вспышку ярости», при этом гнев для него присущ тому, кто выше, — отцу, патрону, военачальнику, государю.

С психологической точки зрения, гнев — скорее, как раз контролируемое и долгое испускание ярости, если это вообще ярость. Но Фуко не психолог и не задумывался о психологической природе человеческих состояний.

Зато он не мог не помнить «Илиаду», которая начинается со слов: Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына. Это гнев на вышестоящего, гнев воина на полководца, на Агаменона, приведшего греков под стены Трои и принудившего Ахиллеса присоединиться к войску. Следовательно, гнев вполне может быть свойственен и не только старшему. И все же, в утверждениях Фуко содержатся великолепные подсказки:

«Если гневэто превышение вышестоящим лицом своей власти над лицом нижестоящим, то лестью, как вы понимаете, будет способ, которым нижестоящий обращает к своей выгоде то властное преимущество, которым обладает вышестоящий, добивается от него милостей, благосклонности и т.д.» (там же, с. 406).

Это действительно чрезвычайно важная подсказка, скрытая в наблюдении за действительностью: вышестоящий и нижестоящий находятся в сложных взаимоотношениях, завязанных на власть и права, внутри которых они должны искать способы управления друг другом. Объяснения же Фуко совершенно случайны и даже беспомощны. Однако уже на следующий год он назовет курс своих лекций, развивающих эту тему, — «Управление собой и управление другими». Это значит, что в данном случае он всего лишь опирается на те объяснения, которые существовали в античное время.

А в то время лесть — это способ, которым нижестоящий управляет вышестоящим, например тираном. Однако тот же тиран льстит девице, чтобы соблазнить ее, льстит своему полководцу, когда хочет, чтобы тот совершил подвиг, льстит правителю соседнего города, хотя тот вовсе не выше его.

Гнев необязательно качество высшего, а лесть используется необязательно низшими. Это просто порицаемые способы управления. И порицаемы они философами.

«Но с помощью чего и как может снискать себе нижестоящий милости и благосклонность вышестоящего? Как может он перенацелить, обратить себе на пользу власть вышестоящего?С помощью единственного орудия, которым он располагает, единственного искусства, которое у него есть: с помощью слова (logos)» (там же, с.406).

Это не Фуко утверждает, что воздействовать на вышестоящего можно только с помощью слова, — такова человеческая культура общения, описанная греческим языком, что хитроумный грек говорит логос, а подразумевает слово. А философ глядит на это и видит: воздействовать надо с помощью логоса, раз уж мы приняли на себя роль носителей разума, а воздействуют с помощью слов, теряя живущий в них логос. И философ возмущается, осуждая за подмену логоса хитросплетениями риторики, лжи, лести или силовым давлением гнева. Общее в гневе и лести только одно: они способы облегчить жизнь, но помогают сбежать от задачи строить мир разумным.

Однако говорение истины возможно лишь как обращение к разуму, видящему действительность и на ее основе строящему свои действия. Действительность едина и она истинна, а вот в нашем восприятии и осмыслении она так искажается, что у каждого появляется его правда. Вероятно, в жизни хитрость, лесть или убедительность вовсе не плохи и не предосудительны. Убедить человека лучше, чем принудить силой, — в этом суть демократии.

Но и лживость тоже суть демократии, почему невозможна «демократическая философия». Задача льстеца — держать вышестоящего в зависимости, давая ему то, в чем он нуждается. Для этого надо быть тонким психологом. И если бы мы сейчас вели психологический разговор, я бы постарался извлечь из лести как можно больше пользы. Но этот разговор философский.

А философ обращается не к личности и даже не к душе слушателя. Он обращается к разуму в попытке разбудить в нем присутствие логоса.

«Цель parrhesiaне в том, чтобы держать того, к кому обращаются, в зависимости от того, кто говорит, как в случае лести. Задача parrhesiaсделать так, чтобы тот, к кому обращаются, в какой-то момент уже не нуждался в речах другого. Это произойдет именно потому, что речь другого была правдивой» (там же, с.410).

Нет, не потому. Parrhesia потому и переводится как Libertas, свободная речь, что она освобождает, но не правдой, а истиной. Иначе — описанием той действительности, которая одинакова для нас обоих, поскольку она настоящая и единая. Возвращая к ее видению человека, запутавшегося в силках сложных человеческих понятий, приводя путем философской беседы его образ мира в соответствие с действительностью, философ устраняет из сознания слушателей мнения, необходимость помнить, зависимости и возвращает способность просто видеть то, что есть.

Пока ты оцениваешь окружающее с помощью моего мнения, ты зависим от меня. Как только ты начал видеть действительность, это твое видение и ты свободен. Это и есть задача прикладной философии.

Глава 19. Мера

Вся античная философия пронизана спором с риторикой как искусством убеждения. Этот спор насущен и в греческие времена, и в римские, хотя содержание его может несколько меняться. Но суть одна, и из нее вытекает выбор: либо ты философ, либо общественный, политический деятель. Либо ты говоришь истину, либо убеждаешь.

Мишель Фуко:

«Скажем так: дело в том, что риторика с самого начала определена как искусство, приемы которого, как это очевидно, не служат установлению истины; риторику определяют как искусство убеждения тех, к кому обращаются, неважно, хотят ли их убедить в истинном или в ложном, в неправде. Определение Аристотеля, данное им в “Риторике ”, ясно говорит: это способность находить то, что может убедить» (там же, с.412).

Риторика — это искусство. Более того, это такое искусство, искусность в котором чрезвычайно важна, потому что для достижения цели или победы нужно быть не просто убедительным, а достичь некой меры убедительности, после которой люди снимают защиту, перестают сопротивляться и принимают твою точку зрения.

Впрочем, то же самое можно сделать и силой, то есть вложив достаточно сил в свои слова, чтобы они заполнили сознание слушателей и однажды были приняты. Вроде знаменитого упорства римского сенатора Катона старшего, который все свои речи в сенате заканчивал словами: В остальном полагаю, что Карфаген должен быть разрушен.

Если промывать людям мозги бесконечным количеством лжи, то однажды они начинают считать эту ложь своим мировоззрением, и действительно начинают видеть мир таким, как их убедили. Подобные образы оказываются настолько плотными, что человек глядит на действительное, но видит вместо него свой внутренний образ и не может заметить подмену. Такая психологическая слепота встречается в работе любого прикладного психолога и разрушает ее.

Самый страшный враг подобного рода — это фанатизм. Когда человек не просто убежден, что мир именно такой, как ему внушили, но еще и намерен сражаться лично против каждого, кто пытается открыть ему глаза. Такие люди легко идут на убийства инакомыслящих, не ощущая никаких сомнений и не трепеща душой. В силу этого они — самая неразумная часть общества, представляющая угрозу для всего порядка.

Философ — это служитель разума. Его задача, по крайней мере в античные времена, когда философия была прикладной, вернуть человека в разум. Философы не замахиваются на обращение в разум толпы, плебса. Толпа как бы исходно не рассматривается носителем разума — она стихиальна и в этом ближе к животным. Ею надо управлять, в том числе и средствами убеждения, той же риторикой.

Поэтому философия не отрицает риторику в принципе: философия просто выделяет свое место и отстаивает право на использование своих методов. При этом философы готовы обращаться к любым слушателям, но стараются работать с теми, от кого хоть что-то может зависеть. То есть с людьми уже уважаемыми или могущими обрести уважение, а значит, повлиять на устройство и жизнь общества. Именно им пытаются привить вкус к говорению истины.

Разницу в риторике и говорении истины хорошо показал римский ритор первого века нашей эры Квинтилиан. Вот как это звучит в передаче Фуко:

«Стало быть, это и в самом деле искусство, способное лгать.

И как раз главное в риторике, риторическом искусстве, противостоящем философской речи и свойственной ей технике, именно parrhesia. Вparrhesia нет и не может быть ничего, кроме правды. Там, где не было бы правды, не было бы и свободы говорения. Parrhesiaэто в каком-то смысле прямая передача истины самой по себе» (там же, с. 413).

Если мы вглядимся в примеры применения риторического искусства, а оно применяется при обращении к собраниям, при защите в суде или обвинении в преступлениях, риторика есть способ решения поставленной задачи. Иными словами, она строится исходя из цели, которую ставит перед собой говорящий. И тут средства подбираются под цель независимо от их истинности—лишь бы сработали. И это очень разумное деяние, яркий пример науки думать.

Паррезия нечто совсем иное. В каком-то смысле паррезия, являясь единственным подлинным приближением к разуму, неразумна или неумна, потому что она опасна: за нее бьют и даже уничтожают, как это и было с Сократом, Платоном и многими другими. И все же раз за разом находятся философы, пытающиеся прожить жизнь философски, то есть говоря только истину, тем самым звуча логосом.

Разум существует как способность решать задачи нашего выживания, но строится он на использовании образа мира. И чем точнее мой образ мира отражает мир, тем ближе мой разум к действительности и тем ближе моя речь к истине. Именно попытка звучать миром, как он есть, и становится говорением истины.

Но для выживания истина важна лишь до тех пор, пока мы живем в мире природы. Там твоя неточность будет наказана незамедлительно. Ты просто не сорвешь плод, до которого неверно определил высоту, не перепрыгнешь пропасть, ширину которой оценил неправильно.

Другое дело мир-общество. Здесь выживают не за счет точности образа мира, а за счет неточностей его в сознании других людей. Здесь важно не называть вещи своими именами, а уметь управлять людьми. И делается это иногда говорением правды, иногда говорением лжи, но каждый раз сказать надо то, что изменит общественное мнение и подвигнет людей к действиям.

В таких условиях философ, возвращающий их к точности речи, просто мешает людям жить лучше. И правдолюбцев не любят, потому что они ухудшают жизнь других людей. Людям вовсе не нужна правда, и тем более истина. Они никак не укладываются в образ жизни общественного человека, хотя и любопытны сами по себе.

Поэтому философ всегда должен знать меру и в говорении истины, и в силе воздействия, которое оказывает на ученика, когда требует от того называть вещи своими именами. Для человека, принявшего философский образ мысли, истина сама по себе становится высшей целью и ничто не может сравниться с нею в ценности, даже жизнь. Но как это происходит? Как меняется человеческая психология, позволяя такое?

Очевидно, что это не просто выбор, это некое качественное изменение природы человека. Вероятно, именно оно и определяет, кто имеет право считать себя философом, а кто не дорос до этого. Но шагнув за эту черту, философ оказывается в пустоте и одиночестве. И начинает искать тех, кто может его понять. Почему-то философу важно передавать это состояние окружающим, как если бы он чувствовал в этом свое предназначение.

Поэтому философ говорит с учениками, побуждая их развить в себе вкус к говорению истины. И тут философский подход дает некоторую слабину: философ вынужден как-то приспосабливаться к ученикам, учитывая их уровень развития и готовность. В этом проявляется некое благоразумие и здравый смысл. Объясняется это, с одной стороны, примерами все тех же Сократа и Платона, которые своей жизнью показали: неумеренное говорение правды опасно, даже смертельно опасно.

С другой же стороны, и это для меня в данном случае гораздо существеннее, в дело вступают требования педагогики. Проще говоря, как гласит китайская поговорка, нельзя тянуть траву за ростки. Если мера воздействия превышает меру готовности ученика, он просто не справится с нагрузкой и сорвется. Поэтому философ, если он достаточно опытен, не применяет к ученику те требования, которые применяет к себе.

Мне лично как прикладному психологу это чрезвычайно близко, поскольку жить так, как избрал, оказывается на деле гораздо проще, чем видеть меру допустимого воздействия...

Итак, риторика определяется тем, ради чего ведется речь, философская речь: паррезия определяется только истиной. Но когда мы заглядываем в античную философию, то этот поиск истины приобретает неожиданные черты. В идеале, то есть для себя, философ живет только истиной. Но как только он превращает это в некое упражнение, все меняется. И это очень важно — в этом и заключается школа говорения правды и истины.

Чем определяется паррезия в качестве особенной практики, задается вопросом Фуко и дает неожиданный ответ из Квинтилиана:

«Правилами благоразумия, сообразительности, обстоятельствами, которые складываются так, что становится ясно: истину надо открыть в такой-то миг и в такой-то форме, в таких- то условиях этому вот человеку и притом в той мере и только в той мере, в какой он способен ее воспринять и лучше всего воспримет именно сейчас...

Именно в зависимости от того, к кому обращаются, и от того, когда это делают, меняется характер parrhesia, не в тане содержания, но в тане формы произносимых »(там же, с. 415).

Вот так определяли философскую речь мудрые люди. А точнее, те философы, кто перешагнул черту философской жизни достаточно давно и накопил опыт жизни философом среди людей. Те, кто не хотел учитывать других, уходили из общества, подобно Диогену, йогам и тапасинам или христианским отшельникам.

Но если ты остаешься в обществе и считаешь своим долгом учить людей, ты должен учиться учить. И недопустимо предъявлять к ученикам те же требования, что и к себе. К сожалению, эту простую истину удается рассмотреть и произнести далеко не сразу...

Глава 20. Путь

Уже сказанного достаточно, чтобы увидеть некий путь, которым предстоит пройти человечеству. Или Человеку внутри человечества по мере его вызревания.

С чего начинается человечество? Вопрос далеко не такой сложный и бессмысленный, как может показаться вначале. Конечно, биологи могут говорить об определенных генных мутациях или появлении фенотипа, отличающего определенный вид гуманоидных обезьян. Эти тонкости мы оставим тем наукам, которые все равно никому, кроме их создателей непонятны.

Человечество рождается тогда, когда рождается Гомо сапиенс — человек разумный. Именно разум и отличает человека от животных. Но уточним: человеческий разум, разум в том виде, в каком он существует только у человека. А это определенно связано со способностью говорить. Даже марксизм заметил это и сделал краеугольным камнем своей, весьма действенной социологии: человек — существо общественное, и таковым его делает речь.

Следовательно, если мы хотим быть точными, человечество рождается тогда, когда отдельные особи вида Гомо сапиенс объединяются в него, то есть в сообщества, связанные общением через способность говорить, через речь. Поэтому мы вполне можем сказать: вначале Пути лежит основание по имени Разум.

И есть необходимость признать: теория естественного отбора далеко не во всем верна. Выдвигая ее, Дарвин был готов признать, что эта гипотеза была ошибочна, если появятся факты, выпадающие из его предположений. Фактов накопилось немало, но Дарвина нет, а есть огромное сообщество естественников, которое живет у этой кормушки. И они вовсе не намерены ничего признавать, если это ухудшит их жизнь.

Однако тигры никак не хотят в своей эволюции развиваться до человека, несмотря на то что он вершина эволюции. Виды не меняются, хотя иногда и вымирают. Но, самое главное сложность живых творений, существующих на Земле, столь высока, что ее не могут объяснить с точки зрения видового приспособления к условиям отбора даже современные науки. Тем более это было невозможно во времена Дарвина. Поэтому он и не мог предложить ничего, кроме самой общей гипотезы. Как шаткая гипотеза была сделана законом?

Как бы там ни было, но очевидность возникновения разума неоспорима. Как очевидно и то, что человеческий разум уникален. И мы не в силах его понять, если не допускаем, что он дан для чего-то, а объяснительные принципы его существования лежат за пределами того, что нам дано в прямом наблюдении. Поэтому весьма соблазнительны предположения о Творце или о внеземном происхождении разума.

Но мне более всего нравится предположение о том, что разум наш принадлежит не телам, а душам. А души связаны с телами лишь временной связью, пока не завершилось воплощение. И способны существовать вне тел, чему я свидетель. И получается, что действительное понимание и объяснение разума возможно лишь при всей полноте данных, то есть с учетом того пространства, где души пребывают в период между воплощениями. Со времен Платона его называли Небеса...

Тем не менее, хоть нам и недоступно прямое наблюдение ТОЙ жизни, мы можем сделать все, что в наших силах, ЗДЕСЬ.

А здесь мы отчетливо видим, что разум проявляется в двух средах — в деятельности и в речи, устной или письменной. Более того, разумная деятельность, если она совершается разумным существом, всегда может быть объяснена в речи. Поэтому, со времен Павлова эти два вида проявлений разума разделяются, называясь первой и второй сигнальными системами. Безобразное выражение, однако...

Не могу сказать, развивается ли наш вид биологически, как это должно бы быть в соответствии с теорией естественного отбора. Разве что все человечество стало выше за последние века. Этому дали имя — акселерация, но так и не смогли объяснить.

Зато человечество определенно развивается в отношении разумности. Развитие это, правду сказать, далеко не линейное и не поступательное. Того, что понимали и могли древние, мы не знаем и не умеем. Но мы определенно другие. И, возможно, за этим есть не просто изменения, но и движение вперед по задуманному пути. Однако нет таких исследований, которые бы доказательно показали: человечество обогатилось вот такими и такими благоприобретенными способностями и тем самым стало более развитым видом, по сравнению с начальным существованием.

Сложность подобного исследования в том, что мы только предполагаем, что первобытные были глупее нас. Но мы не имеем никаких свидетельств их ума, кроме материальных артефактов. При этом как археолог я могу высказать сомнение в том, что современный человек так уж запросто смог бы сделать каменный нож. Виртуозность изготовления орудий той поры настолько высока, что сейчас подобное произведение впору только художникам. А тогда их делали все.

Зато сейчас все могут пользоваться компьютерами и айфонами. Но нужен ли для этого более развитый разум? Или же вопрос лишь в том, куда люди каждой эпохи направляют свои усилия?

Объективное, естественнонаучное исследование развития разума затруднено еще и тем, что естественники в лице психологов отказались изучать разум, исключив его вместе с умом и рассудком из предметов своей науки. Так спокойней делать свои дела. Изучение действительности всегда ведет к беспокойствам.

Поэтому, говоря о Пути человечества, я вынужден вводить ограничения, оговариваться. И в данном случае оговорка такова: мы не можем говорить о Пути в общем — мы можем говорить о нем философски. Что для меня означает, что так я вижу Путь человечества, отраженный в представлениях философов. А под философами я понимаю тех людей, которые считали философию прикладной наукой, своего рода мировоззрением, определяющим философский способ жить.

Вот эти люди и задали разговор о паррезии как о говорении истины. Собственно говоря, философ обладает только двумя возможностями — либо жить философски, либо философски говорить, обучая других. Поэтому, хотим мы того или нет, для нас философия отражена в том, что говорили философы. Те, кто не говорил, ушли в безвестности, и мы просто не знаем, чего они достигли. Но те, кто говорил, своими речами выложили путь философа, а в нем отразился Путь человечества.

Философия и даже сам философ всегда дополнительны к действительной жизни. Они — воплощенная в тела способность разума рефлектировать, как это называется в науке, то есть осознавать и осмыслять самого себя. Каждый философ осознает себя, а в целом человеческая философия осознает и осмысляет все большое тело — человечество.

И что мы видим в философии? По крайней мере, в европейской?

Зарождаясь в античности, веков за 7-8 до нашей эры, она развивается около полутора тысяч лет, пока мрачные века не подчиняют ее теологии. Прикладная часть философии как способ жить философски передается теологии как единственной прикладной науке из числа духовных. Соответственно, лишившись возможности упражняться иначе, как на христианский лад, философия становится историей философии, способом говорить о других философах. Так рождается школьная философия.

И такой она сохраняется до нашего времени, закрепленная в сообществе профессионалов, которые, естественно, поддерживают свое существование как борьбу против тех, кто угрожает их выживанию. Поэтому искать каких-то подсказок в школьной философии почти невозможно. В любом случае, даже если думающий человек из числа профессионалов высказывается в ключе прикладной философии, это не укладывается в правящую парадигму и считается шуткой.

Таким образом, в нашем распоряжении только то, что делалось во время существования настоящей философии. И там мы видим, как искусство говорения развивается и осмысляется с точки зрения своей действенности и ценности. Как рождается риторика и софистика, позволяющие убеждать или обманывать людей ради управления или извлечения выгод. И как рождается сопротивление.

Именно в боях с софистикой впервые осознается путь философа как человека, обязанного говорить истину и готового за нее отдать свою жизнь. Судьба Сократа — это пример такого предназначения философа в обществе. Он и нужен только до тех пор, пока говорит истину или хотя бы правду. И чем ярче он это делает, тем вернее будет уничтожен. И путь Христа — тоже пример говорения истины и гибели за нее.

Вот тут, в рамках этих ограничений, и лежит для меня Путь человечества, отраженный в философии. Он пролегает от Говорения лжи через Говорение правды и к Говорению Истины.

Задача философа выглядит именно говорением истины. Но это до тех пор, пока мы рассматриваем его как личность. Если же мы пробуем смотреть на философа как на часть особого органа человечества, состоящего из всех философов, то его задача — отражать развитие разума и поддерживать желание разум развивать.

И тогда получается, что в исканиях философии отразилась сама потребность или требование к Гомо сапиенс — развивать разум как орудие, данное для выживания в обществе и природе. И развивать его приходится, сначала учась покорять природу. Но это проходит довольно быстро. А вот общество покорить гораздо сложнее в силу его изменчивости и коварности.

На этом пути разум развивается от простого общения до искусства управления обществом с помощью постановки задач, хитрости, обмана и лжи. Затем, когда ложь становится осуждаема, поскольку разоблачается из поколения в поколение как способ причинить вред другим, появляются и более тонкие способы воздействия. К примеру, обращение к разуму и обращение к душе.

И тут начинает работать и цениться говорение правды. И теперь говорение правды считается высшей ценностью для всех, кто обращается к людям.

Но при этом уже в то время становится очевидным, что и правда ущербна, поскольку она всегда зависит от того, что знает человек. Он может не скрывать ничего, но при этом ошибаться, честно ошибаться, поскольку не знает действительности.

Так рождается понятие о говорении истины. Истины, которая недостижима, но к которой надо стремиться. Как к простому и неоспоримому отражению действительности. Ни один философ, если он в здравом уме, не припишет себе владение истиной. Скорее он, как Сократ, заявит: я знаю, что я ничего не знаю. И этим выразит свои сомнения в том, что человек в состоянии передавать в речи то, что есть в действительности, во всей полноте. Точно так же, подобно Пифагору, истинный философ признает, что мудрость доступна богам, а он лишь стремится к ней и любит ее.

Поэтому говорение истины для современного развития разума не данность и не возможность, а всего лишь цель, поставленная перед разумом в его развитии. Человечество должно прийти к способности разума говорить истину. Философ этого не может, но стремится и своей жизнью увлекает учеников осваивать это свойство разума и развивать его как способность.

И это же делает и человечество, если мы вглядимся. Смерть философии и рождение школьной философии в действительности отразили не то, что разум человеческий остановился, а то, что философия сделала свое дело и передала задачу самому человечеству. А человечество воплотило ее в Науку, задача которой изучать и описывать действительность.

И неважно, сколько ошибок и перегибов было на этом пути. Но научный метод познания — это и есть бытовая попытка воплотить философское говорение истины. Насколько она может быть удачна без полноценной подготовки самих ученых и их разума — вопрос непростой. Думаю, школа, обучающая ученых этому искусству, не просто нужна, а глубоко востребована. И это может стать возрождением философии.

Глава 21. Как прийти

Даже если я не прав в своем предположении, что говорение истины есть следующий шаг или качественная ступень в развитии разума, все же для многих это искусство желанно и является вызовом. Когда такие люди только слышат о возможности истины, они чувствуют душевное возбуждение. Когда же появляется возможность научиться говорить истину, в их душах начинается движение, и сила этого влечения так велика, что может сделать говорение истины целью жизни. Само по себе присутствие такой силы, которая может сменить Скуму и сделать нечто смыслом жизни, чрезвычайно показательно. В этом мире в нашем распоряжении таких сил не бывает. Смена цели жизни, скумы, на деле означает полную перестройку всей жизни. Это можно сделать либо под давлением самых страшных обстоятельств вроде войны, либо в том месте, где вы творили образ своей будущей жизни перед воплощением.

Поэтому, если вдруг, услышав о возможности говорения истины, вы понимаете, что готовы посвятить этому жизнь, это и было скрытой целью вашей жизни. Либо так проявляет себя сама природа разума. Иными словами, общее развитие разума необходимо осуществлять одновременно с любыми скумами и несмотря на них. Это как биологическое предназначение: хочешь ты быть учителем, инженером или философом, но, заводя семью, ты должен будешь рожать и воспитывать детей. И от этого никуда не деться.

Так и говорение истины — это то, от чего никуда не деться. Если ты дозрел. И потому слова о возможности истины и говорения действуют не на всех, а лишь на готовых к ним.

Можем ли мы определить свою готовность? И можем ли мы подготовиться к говорению истины, а значит, в сущности, к философской жизни?

Готовность определяется совсем просто: именно то, что влечет тебя к истине, то, что при словах о возможности научиться говорению истины в душе начинаются движения, и есть главный признак готовности. Если вам это нужно, вы готовы. Но это никак не отменяет необходимости в своего рода школе, то есть в обучении, понимании и упражнениях.

Можно уверенно утверждать, что словом «готовность» мы обозначаем некое состояние, имеющее протяженность в пространстве знания. Оно начинается с ощущения, что ты готов к этому пути, а завершается решимостью говорить истину. Посередине происходит набор знаний, превращение их в умения и изменение качества. В сущности, это есть творение новой способности.

Античная философская мысль думала об этом как об особом философском образе жизни. Чтобы стать философом, недостаточно просто жить в бочке и на все сложности жизни отвечать словами: относитесь ко всему философски. Повторяя эту фразу, мы плохо осознаем, что говорим. Если вдуматься, то в нашей жизни нет примеров ничего подобного. Те, кто носит звание философов, не живут философски и не понимают, что значит это выражение. И если даже они сами говорят это, то для них это всего лишь слова.

В выражении «относитесь ко всему философски» мы прямо соприкасаемся с той эпохой, которая давно ушла вместе с философами. В этих словах прежде всего звучит стоическая философия. Но если вдуматься, их мог сказать и эпикуреец, и Сократ. Они же скрываются и за словами Пушкина к лире: хвалу клевету приемли равнодушно и не оспаривай глупца...

Столь долгая жизнь философского понятия объясняется не силой мысли, в него заложенной, а величиной усилий, которые вкладывали когда-то люди в то, чтобы научиться так жить. И не то сделало Диогена философом, что он жил в бочке, то есть в пифосе — в пифосах ночевало множество бродяг и рабов. А то, что он понял и сказал так, что это стало его философией. Это не бочка сделала его философом, а его философия привела его в бочку.

Философия была способна видеть мир. И она же была объяснением, как прийти к такому видению мира, чтобы люди поражались, глядя на тебя, восхищались и сознавали, что еще не способны на такой подвиг. Выражение «относись ко всему философски» создал не философ, а его почитатель. И означает оно очень простую и определенную вещь: когда кто-то начинает метаться или убиваться из- за внешних сложностей, видевший философа говорит: относись к этому как философ! И оба видят вполне определенного человека, у которого учатся жизни. Поэтому этот совет мог звучать и так: относись к этому, как Учитель. Или: как учил Учитель.

А как учил Учитель?

История сохранила для нас несколько поучений, которые при внимательном рассмотрении оказываются шагами к философскому образу жизни, а значит, и к философской речи, к говорению истины.

Пьер Адо в «Духовных упражнениях и античной философии» приводит правила жизни, изложенные Эпиктетом в одиннадцатой беседе:

«(3)Нужно... установить правила, определяющие, когда следует давать свое согласие.

(2)Что касается стремлений (bormai), то необходимо следить за тем, чтобы они не были безусловны, были направлены на общее благо и сообразовались бы с достоинством.

  • От влечений (orexis) же следует вообще воздерживаться, но не отвращаться ни от чего, что не в нашей власти» (Адо, с. 151).

Сами по себе эти правила плохо понятны. Их, кажется, можно запомнить и пытаться применять, но это будет непросто. Однако стоит обратить внимание на нумерацию. Она обратная. Это Адо пытался показать, как правила Эпиктета связаны с «Размышлениями» Марка Аврелия. Философ-император постарался сделать философа-раба понятней, поскольку чрезвычайно уважал его.

Марк Аврелий в «Размышлениях» несколько раз приводит подобные троичные списки, в которых прослеживаются важные совпадения и с Эпиктетом, и с другими списками. Я приведу их целиком, поскольку они дополняют друг друга:

«VII, 54: Всюду и всегда в твоей

  • довольствоваться благочестиво своим наличным жребием,
  • относиться справедливо к находящимся налицо людям,
  • и исследовать внимательно наличные представления, дабы не проникло в них ничего несообразного.

IX, 6: Для тебя достаточно то, что...

  • есть сейчас постигаемое (объективное) признание,
  • есть сейчас общественное деяние,

(1) есть сейчас в душевном складе благорасположение ко всему, что происходит в соответствии с причинностью.

VIII, 7: Природа же разумного... на правильном пути,

  • когда не соглашается ни с ложью, ни с неясностью в представлениях (pbantasiai),
  • если направляет стремления (bormai) исключительно на общее благо,
  • склонность (orexis) и отвращение питает только к тому, что зависит от нас самих, и без ропота приемлет все ниспосылаемое ей общей природой, (там же, с. 148-149). И в этих списках, как видите, Адо нумерацией подсказывает действительную последовательность шагов. Вкратце его выводы сводятся к следующему:

«Действительно, первая тема определяет отношения человека с космосом, втораяотношения человека с другими людьми, третьяотношения человека с самим собой в той мере, в какой сущностная часть человека располагается в его способности думать и судить, в противопоставлении с телом, производящем в нас представления». (Адо, с. 149).

Адо был великолепным знатоком античной философии и обладал потрясающим чутьем на подлинную философию. Но психологом он не был. Поэтому оставляю без внимания странности вроде тела, производящего представления или разночтения одних и тех же греческих слов. Главное в том, что он подметил именно то, что сделало Эпиктета и Марка Аврелия теми философами, к которым и отсылали словами: гляди на все философски.

Но что именно мы имеем в данном случае? Не менее чем три обязательных шага, которые должен проделать тот, кто хочет жить философски. И это шаги освобождения и целеустроения жизни. Чтобы стать философом, надо освободить свой ум от всего лишнего, что может отвлекать его от главного. Поставленная перед собою задача, жить истиной, то есть жить философски, слишком сложна, и было бы самонадеянно считать, что ты с ней справишься, одновременно полноценно участвуя во всей остальной жизни.

Поэтому философу надо принять несколько предварительных «установок» и неукоснительно им следовать всю остальную жизнь. Первая освобождает разум от необходимости решать задачи, связанные с природой-космосом, на языке Адо. В отношении природы надо исходно принять, что у природы нет плохой погоды, каждая погода — благодать. Иными словами, нечего переживать и тратить время на то, что не в твоей власти: довольствуйся благочестиво жребием, который тебе выпал.

То же самое надо однажды проделать и по отношению к обществу. Его надо признать второй природой, а в силу этого стихией, которую можно только принимать: у нас такие погоды и такие правительства стоят. И нечего тратить силы и душевные порывы на осуждение политиков. До сих пор помню одну старую карикатуру: сидит русский мужик в трусах и майке посреди раздолбанной квартиры и не может оторваться от телевизора: Беспокоит меня Гондурас!..

В родившемся после этого анекдоте ему отвечают: не чеши его! Что подразумевает с философской точки зрения: займись собой. Именно в этом суть третьего шага к философской жизни: вложи все высвободившиеся силы в заботу о себе. Личные представления, из которых может проистечь нечто несообразное, это и есть цель философа. А точнее достижение такого состояния сознания, что из него проистекает только сообразное. И для нас это именно истина.

Глава 22. Цель говорения

Если мы хотим освоить говорение, добравшись до самой огненной сути, нам надо обрести определенные навыки. Безусловно, одним из них является обуздание. Но начать стоит не с него. Сначала надо понять, что любая речь является не пустым производством звуков: она имеет цель, благодаря чему и достигается ее осмысленность и, кстати, и огненность. Учащийся говорить должен научиться осознавать цель своего говорения. Учащийся слушать должен научиться видеть присутствие цели в речах других.

Говорение — это воплощение разума в звуках, но разум существует как способность решать задачи. Поэтому речь не может существовать иначе, чем задачно. Задача же всегда есть способ достижения определенной цели либо поиск такого способа. В определенном смысле видение цели, присутствующей в говорении, есть самоосознавание разумом собственной работы. Достижение же осознанного состояния — это обретение важнейшего качества в управлении жизненной силой. Это наработка способности или даже выработка свойства направлять силу внутрь себя, а не рассеивать ее наружу.

Собирание силы, как и увеличение внутренней температуры, ведет к изменению, условно говоря, агрегатного состояния как вещества, так и самой природы человека. Если мы направляем силу с помощью осознавания на разум, разум начинает развиваться.

Если мы направляем ее на душу, развивается душа. Какое бы достижение мы не задумывали, нам необходимо направить силу и удержать ее там с помощью внимания или осознавания.

Кроме того, осознавание собственных целей необходимо для овладения наукой думать и точным рассуждением. Что касается речи, оно делает речь точной, доходчивой и действенной. Иными- ловами, без осознавания цели говорения не стать ни оратором, ни писателем, ни артистом, ни ученым, ни руководителем. Без осознавания наши речи достигают своих целей лишь случайно.

Но и видение цели в речи другого — жизненная необходимость. Особенно важно видеть не только явные, но и скрытые цели — от этого зависит наше благополучие. При этом не надо забывать, что видение целей и их понимание имеет значение как для того, чтобы не быть обманутым, так и для того, чтобы понять задание и не нарушить взаимодействие. Плохое понимание задач, которые ставят перед нами другие люди, причиняет гораздо больше вреда, чем их обманы.

Те, кто с нами говорит, могут оснащать свою речь особыми средствами воздействия вроде определенного звучания, шуток или отвлечения внимания с помощью обращений к внешним видам или внутренним состояниям человека. Терять видение цели нельзя ни при каких обстоятельствах. В действительности мы все это понимаем и с детства учимся не попадаться на обманы. Поэтому осознаем эту задачу как бытовую необходимость. Но если мы хотим освоить философский образ жизни, придется принять, что эта способность самоценна и лишь случайно помогает в быту. Ее настоящее предназначение — улучшение качества самого разума.

Видеть цель говорения у себя или другого — это обретение способности точного рассуждения и улучшение качества в решении задач разума. Чем точнее мы идем к цели, тем короче путь и легче труд. Чем яснее мы видим цель другого, тем меньше у него возможностей отвлечься либо заплутать. Следя за его целью, мы помогаем ему говорить точно, а значит, решать задачу, с которой он к нам обратился.

Способом же развития этой способности является работа с целью собственного говорения. Начинается она с того, чтобы исходно сделать для другого ясной цель, ради которой ты к нему обращаешься. А затем удерживать не только свое, но и его осознавание этой цели. Люди постоянно заняты тем, чтобы разгадать цель, которую преследует другой, говоря. Но это не значит, что они легко удержат в осознавании эту цель, если вы ее явно заявите. Склонность искать скрытые цели просто вынудит их внимание отвлекаться и рыскать в поисках не там, где разворачивается ваше говорение, а за границами пространства вашей задачи.

Вы говорите человеку, что от него хотите, и начинаете объяснять, как это сделать. Вы не имеете никаких скрытых целей и не говорите ничего лишнего. Он отвечает вам: понял. А в итоге вы получаете не то, что хотели. И это сплошь и рядом.

Разум, построенный на говорении лжи и слушании лжи, не может взаимодействовать просто и прямо — он занят поиском обмана и скрытых смыслов. Но пока он ищет скрытое, явное теряется из восприятия. Поэтому важнейшее качество делового человека — удерживать внимание другого человека на заявленной цели и не позволять ему отвлекаться, пока не будет создан образ дела и действия, соответствующий поставленной задаче. Вот после этого, то есть действительно поняв, что надо делать, человек может сколько угодно заниматься поисками смыслов и обманов.

Так говорение применяется в жизни и работе руководителя или предпринимателя.

Но для философа и для прикладного психолога гораздо ценней то, что внутренний огонь так же прячется где-то в моей глубине, как и обман. И его никогда не выявить, если не создать для этого условия. Условие же именно та простота и ясная стройность речи, которая достигается этим упражнением.

Когда вся твоя речь становится говорением истины и в ней нет ничего, кроме заявленной цели и задачи, позволяющей эту цель достичь, все лишнее становится очевидным. Если это помеха, она бросается в глаза как сбой в решении задачи. Если это чувство, то оно проявляется в том, как изменилось звучание. Если огонь, то ты вдруг обнаружишь, как изменилась вся твоя речь, а вглядевшись, найдешь то, что вызвало это изменение. To, что выманивает твой огонь и заставляет разгореться сердце — великая ценность. Знать такие вещи — значит знать путь к своему бессмертию.

Но сначала надо развить привычку, говоря слова, видеть, как тебя тянет глядеть не в них, а за них.

Глава 23. Глядеть за слова

Если вдуматься, то слово, кажущееся чем-то воздушным и почти несуществующим, вещественно. Оно же воплощено в колебания воздуха и в вибрацию барабанной перепонки. В вакууме звук не распространяется. Слова — это способ воплощения и передачи речи. Но это значит, что действительная речь существует где-то за словами. Вот там ее и надо слушать.

Как это ни странно, но переходя к слушанию самой речи, мы перестаем слушать, а начинаем разглядывать. Очевидно, телесные органы восприятия работают лишь на внешний сбор данных, но все, поступившее благодаря им, переводится на какой-то единый язык, на котором и происходит понимание. Объяснить это можно только одним образом: тело лишь закрывает душу от прямого общения с плотным миром, одновременно предоставляя ей возможность ощущать различные проявления вещественности. И сколько этих проявлений можно уловить с помощью вещества тела, столько разных органов восприятия и создано.

Однако тело может понять увиденное и почувствованное не более, чем глаз, язык или кожа. Понимание и принятие решений — задача не телесного уровня. Должен быть кто-то, кто сумеет воспользоваться телесными органами. И этот кто-то отчетливо проявляется, когда мы начинаем наблюдать за тем, как слушаем. Простейший эксперимент выявляет это с предельной яркостью. Скажите кому - нибудь простейшую фразу. Например: передай привет. Или: у тебя лишняя минутка не найдется? И человек сходу и спокойно ответит на это что-то соответствующее. Тогда поднимите слегка указательный палец и спросите: ты уверен, что ты меня понял?

И он словно налетит на невидимую стену — ведь сказанное было так просто, что не понять невозможно. После этого глаза его начнут куда-то вглядываться, и даже, быть может, слегка нахмурятся брови. Все это признаки усилия, с которым он пытается рассмотреть нечто. При этом очевидно, что перед ним ничего нет.

И он сам, и вы с очевидностью будете понимать, что в это время он рассматривает именно ваши слова, выискивая в них какой- то подвох, который упустил при слушании. Рассматривает то, что можно лишь слушать и обычно даже не замечаешь, как понимаешь прямо на слух. Впрочем, если звука недостаточно по громкости, мы начинаем прислушиваться, и нам всем знакомо именно это усилие прислушивания. Поэтому тем удивительней обнаружить, что при углубленном понимании мы вкладываем ту же силу не в слушание, а во вглядывание в слова. А на деле за слова.

Слух действительно принес слово в виде звучания. И его действительно надо было расслышать. Но на этом работа разума не завершилась. Она только началась. И если она не будет совершена, не произойдет никакого говорения лжи, правды или истины. Если ложь или правда не были поняты, не оказали воздействия, их как бы и не было. Были только слова, но само по себе слово не более чем звук. Как иностранная речь.

Следовательно, ложь, правда или истина не говорятся для тел, не говорятся для слуха. Они говорятся для того, что может этим слухом воспользоваться. И его надо видеть и постоянно отслеживать, услышал ли он тебя. Поэтому вопрос, услышал ли ты меня? — оказывается двойным и вызывает в ответ два рода действий. Сначала человек пробегает глазами по словам, которые прозвучали, проверяя, все ли они сохранились в его сознании без утрат. Обратите внимание: мы опять глядим на слова. А затем, убедившись, что с точки зрения слухового восприятия слова восприняты полноценно, мы принимаемся проверять нечто иное, чего нет в словах, как нет самих слов в пространстве перед лицом, куда вглядывается в это время человек.

Куда он в действительности глядит, когда хмурит брови и направляет глаза, перепроверяя, верно ли услышал? В так называемую Мережку, как говорили мазыки, точнее даже в ее Глаз, то есть среднюю часть. Это тонкоматериальный орган сознания, находящийся, как считала народная психология, на пол-локтя от глаз. В нем мы обрабатываем образы, то есть собственно думаем. И в нем мы эти образы рассматриваем. Этим и объясняется, что мы переходим при повторной работе с услышанным от слуха к зрению. Услышать можно, только пока звучит. После этого надо работать с сохранившимися образами.

Образы же обрабатываются в глазу мережки и там же рассматриваются неким внутренним взором, называвшимся Оком души. И там они перестают звучать, хотя при этом вы можете вытащить из памяти и звучание. Но для понимания звучание важно лишь с точки зрения тех акцентов и интонаций, которые меняют смысл. Да и они важны знаково, а не сами по себе.

При понимании мы глядим за звучание в то, что содержится в образе. И в то, что может скрываться за образом. Но за образом может скрываться только другой образ, поскольку в сознании больше ничего не может быть. Например, образ, хранящий воспоминание. И вот когда мы после простого и понятного предложения уточняем: ты точно меня услышал? — человек начинает проверять, расслышал ли он сами слова, но очень быстро переходит к проверке намеков, отправляющих к образам, скрывающимся за этими образами.

И это настолько привычно, что составляет саму среду человеческого понимания. Мы почти не уделяем внимания основному высказыванию, но очень много сил тратим на выявление скрытых смыслов, намеков и просто обмана. На это тратятся основные силы разума.

Поэтому при управлении, при научном рассуждении и при любом говорении истины эту склонность разума надо учитывать, видеть все попытки уйти в ненужную глубину и уметь их подавлять. В сущности, говорение истины становится возможным, если тебе удается обуздывать не только свой разум, но и разум слушающего, чтобы удержать его от привычных метаний и поиска скрытого.

Только точно и однозначно переданное и столь же точно и однозначно понятое Слово превращается в Дело. И только когда разум, вместе с внутренним Оком становится спокойно-созерцательным, верно придерживаясь сказанного и не отвлекаясь, у сокровенного и глубинного появляется сцена, на которой оно может показать себя.

Глава 24. Кто там за словами?

Слова мы слышим, но услышанное рассматриваем. Внешние, телесные органы чувств, исполнив свое предназначение и собрав все доступные им телесные ощущения, передают их следующему телу, у которого есть для всего этого разнообразия только один орган восприятия. И он более всего похож на глаз, почему и называется Оком души.

Что он делает в действительности, я пока сказать не в силах. Но внешне, по ощущениям, это более всего похоже на рассматривание. Очевидно, в этом ощущении повинно то, что зрение приносит нам наибольший поток воспринимаемого. Поэтому глаз становится для нас воплощением всего восприятия в целом. Но уже то, что, «рассматривая» образы, мы можем извлечь из них звучания или тактильные ощущения, запахи, показывает, что внутреннее Око гораздо сложнее, чем глаза.

Это тем очевидней, чем пристальнее мы приглядываемся к тому, как идет исследование сказанного на предмет возможного обмана. Говорение лжи — это великое орудие усложнения разума. Оно, как военная техника, все время развивается в борьбе с самим собой: чем лучшие средства нападения изобретаются людьми, тем лучшие средства защиты должны появиться. Ложь учит думать тоньше и быть внимательнее и к тому, что говоришь, и к тому, что слышишь.

При этом надо понимать, что не просто говорение не может развиваться без развития слушания, но и развитие слушания лишь вначале может быть только слушанием другого. По мере развития плутовства оно дорастает и до слушания себя. Чтобы быть убедительным, надо звучать убедительно. А это требует постоянной проверки. Тем самым, говорение лжи развивает в нас культуру самоосознавания.

Слушание же лжи учит нас видеть то, что за словами, что скрыто за явным. Если мы поймем, что так мы обучаем не просто себя, а того сокровенного человека, которому и принадлежит Око души, или внутреннее Око, то станет очевидно, что развитие разума есть вызревание бессмертного тела, то есть того тела, которое не исчезает вместе со смертью тели или тела физического. Очень важно остановиться на этом месте и задержать бег мысли: простое наблюдение, гласящее, что действительное восприятие совершается не ушами и не глазами, способно перевернуть весь мир! Если ты философ, даже если любовь к мудрости просто приоткрыла тебе глаза.

Вдумайтесь сами: если свершившееся с помощью органов восприятия восприятие не свершилось, пока ты не вгляделся в увиденное и услышанное Оком души, значит, воспринимает тело, но иное — не физическое, не тель! А то, которому и принадлежит это Око. И то, то ты его в своем доме не знаешь, не страшно.

Страшно не обратить на это открытие внимания и снова пройти мимо!

Это неведомое тело, которое и есть настоящий Я, мы скрываем в своей глубине, и потому нет ему лучше имени, чем Сокровенное. С этого мига, как вы его осознали, ваше самопознание вступило на путь Ведогони. И теперь, что бы вы ни делали, это тело начнет обретать плотность.

А моя книга выявит образ этого тела, создав его первое анатомическое описание. Анатомическое описание того, что во мне бессмертно, хотя мне и неведомо...

Знаменитое библейское изречение про то, что верблюду (или верблюжьей веревке) легче пройти в угольное ушко, чем человеку пронести за ТУ черту земные богатства, славу и власть, в сущности, подсказывает, чем надо заниматься в рамках подлинной заботы о себе. Заботы о себе в том сократическом смысле заботы о своей душе как развития добродетелей. Сейчас бы мы «добродетели» Сократа назвали способностями и качествами души. Именно души как некоего тонкоматериального тела, способного выходить из тели и, соответственно, сохраняться после его разложения.

Очень вероятно, что не все те качества и способности, которые мы наблюдаем в своем внутреннем мире, являются свойствами именно души. Но если мы не можем со всей физиологической определенностью отнести их к телесному веществу, остается лишь видеть их чертами более тонкого тела, в котором душа пребывает точно так же, как и в теле физическом. Именно его мазыки и называли Сокровенным, или Заветным, телом. Этому телу принадлежат свои органы восприятия, и у него есть свойства и качества, которые заслуживают исследования. К сожалению, исследователей для этой части действительности не нашлось. Пока определенно можно сказать, что внешне Сокровенное тело совпадает по очертаниям с телью, поскольку управление физическим телом идет через него, а точнее через его оболочку, обычно называемую Призраком или призрачным телом. Однако Сокровенное тело глубже и лишь условно совпадает с Призраком. Оно даже может, если верить мазыкам, сменить эту оболочку на иную, к примеру, на стихиальную оболочку Ведогонца.

Как бы там ни было, необходимо осознавать: воспитывая в себе способность вглядываться за слова, мы взращиваем не способности, а особое тело, которое однажды может подарить нам бессмертие и совсем иные возможности. Именно поэтому нужно увидеть разницу между слухом и слушанием говорения. Слушание всегда есть вглядывание в то, что услышала тель Оком Сокровенного тела.

Оно же, по большому счету, совершенно не заинтересовано ни в победах тели, ни в победах личности. Помогая им побеждать, оно преследует лишь одну цель — развить разум и вскрыть видение. Жизнь земная используется для этого как игра во время сладкого и чарующего сна.

Глава 25. Сокровенный человек

Мы живем и не сомневаемся в том, что знаем себя. Редко кому приходит блажь задуматься, как мы обретаем это знание. Знание себя как бы дано изначально, и оно, без сомнения, такое же, как и у всех людей. Мысль, что знание накапливается постепенно и что, когда я говорю о человеке, другой может понимать под этим словом нечто совсем мне незнакомое, совсем не проста... И даже то, что ученые и мыслители никак не могут договориться об одинаковом понимании самых распространенных понятий, не может поколебать мою уверенность в знании себя.

Между тем, мы даже не можем сказать, как обретали это знание. Самое большее — это что-то вроде наивной уверенности: гляжу на себя и вижу. Поскольку мы плохо понимаем даже, что такое «глядеть», то и видеть мы бы должны ноги, руки, живот с половыми органами и смутную тень носа. Способы действительного познания себя скрыты от нас за обыденностью собственных действий. И вряд ли найдется много людей, которые понимают, что зеркало дало познанию себя гораздо меньше, чем почесывания, ушибы и ссадины. Зеркало помогает создавать образы для других.

Наше знание себя зарождается как ощущение границы боли, которая отделяет меня от окружающего пространства. Однажды однородная среда, которую я составляю с пространством, вдруг разрывается вспышкой боли. И с тех пор я знаю, что я — тело.

Лишь постепенно приходит понимание, что я не просто тело, а то, что внутри границ боли. Это сложней, чем тело, потому что включает в себя и личность, и то, что чувствует, любит, надеется. Мы даже начинаем с какого-то времени осознавать себя душой. И все же это все осознается как то, что внутри телесной поверхности, которая доставляет нам бесконечное число неприятностей. Нужно накопить немалый жизненный опыт, чтобы осознать: граница боли проходит не по границе тела. Боль и неуют случаются и внутри его.

Вот тогда могут прийти и первые прозрения. Что-то вроде смещения границы боли и границы тебя: боль вдруг передвинулась куда-то внутрь тела, а ты по-прежнему за этой границей. Иначе, и эта телесная боль тоже снаружи, хотя она уже внутри и совсем близко ко мне. Тело может болеть сильно и в разных местах, но я всегда наблюдаю эту боль как бы снаружи ее. Она не моя, но моего тела.

Вот так познание себя развивается от познания тела до подозрения, что ты не тело, ты в нем, но оно твое.

А однажды боль оказывается столь сильной, что выдавливает тебя из тела и ты, может быть, в полубреду наблюдаешь свое тело слегка со стороны. После такого потрясения редкий человек не задумывается о вечном. Именно тогда появляется тяга к наблюдениям над тем, как рождаются чувства, как работает разум, как происходит восприятие. И ты впервые понимаешь, что можно не видеть при исправном зрении и не слышать при хорошем слухе.

При физиологическом исследовании восприятия безусловно прослеживаются связи органов восприятия с нервной системой и мозгом. Но в какой-то миг и эти жесткие, можно сказать, механические связи начинают вызывать сомнения. Если нерв — это, своего рода провод, передающий импульс, являющийся электрическим разрядом, а мозг — своего рода компьютер, подобные сигналы обрабатывающий, как я могу не слышать то, что говорит учитель, и не видеть страницу книги, на которую направлены мои глаза?

Механика исправна, рецептор воспринимает раздражение, провод передает перекодированный сигнал в мозг, мозг превращает его в картинку, а я не вижу!

Мозг — это не я. Мозг тоже мой. И он всего лишь машина. Когда я не осознаю воспринимаемое рецепторами, рецепторы эти не в органе восприятия. Они включают в себя и мозг. Мозг и нервная система — лишь часть рецептора. И поэтому все это великолепие можно вынести за скобку: я не тело, с его мозгом и нервами, я тот, кто может ими пользоваться, а может и не пользоваться.

Но чтобы восприятие состоялось, я должен этого захотеть. И тогда я открою следующий воспринимающий орган, который воспринимает с помощью мозга. Этот орган принадлежит внутреннему телу, которое приятней звать Сокровенным. Оно не снимает данные прямо с телесных органов восприятия. Вероятно, оно берет то, что уже обработано мозгом. Поэтому если человек видит, как Сокровенное тело обращается к мозгу, он может определенным воздействием перекрыть эту связь, и тогда, сохраняя зрение, перестает видеть, впадает в психологическую слепоту.

Многие люди занимаются развитием своих способностей. Дается это не просто, и во многом именно потому, что люди не понимают, способности какого из тел они развивают. Осознать себя сокровенным человеком, лишь воплощенным в плотное тело ради решения каких-то задач,— колоссальный прорыв в самопознании. Но осознать себя им так, чтобы начать видеть его органы и осознанно их развивать,— это, вероятно, прорыв и в науке о раскрытии способностей.

Действенно лишь то усилие, которое точно приложено. При неточных воздействиях приходится тратить слишком много сил. Но чтобы воздействия стали точными, Сокровенное тело надо не только почувствовать — его надо увидеть и описать, выявив все его органы. А это совсем не просто, потому что мы непроизвольно представляем себе любое возможное из своих тел по образу тела физического. И вряд ли кто-то отдаст себе отчет, что образ одноглазого циклопа был не придуман, а подсмотрен древними, когда они наблюдали своего сокровенного человека, у которого для всего восприятия есть лишь один глаз — Око души. Это казалось столь странным, что люди предпочли видеть его третьим глазом, лишь бы не терять связь с физическим телом. Но именно эта связь, эта пуповина и не дает нам развиваться и вскрывать подлинные способности.

Чтобы разглядеть действительные свои органы, стоит принять: все жизненные задачи нужны не для жизни, а для того, чтобы бессмертное тело сокровенного человека могло развиться. Поэтому есть смысл продолжать решать те же жизненные задачи, но наблюдать при этом за Сокровенным телом.

Заключение.

Говорение Сокровенного тела

Итак, строю сцену для наблюдения. И начинается:

Речь всегда была опасным искусством — за говорение правды во все времена легко можно поплатиться даже жизнью. Но даже если не рассматривать крайние случаи, просто неспособность высказать себя, сделать себя понятным, особенно в управлении, в делах, не говоря уж про любовь, приносит огромные убытки. И мешают этому говорению дела не немощность, а как раз наоборот — постоянное желание сказать не дело, сказать лишнее, воспользовавшись любой возможностью говорить. Нечто скрытое кипит и бушует за нашей речью, заставляя извергать потоки слов, будто пар из котла.

Самый страшный враг дела — это неумение говорить точно и достаточно. Мы неточны и чрезмерны, потому что не в силах сдержать то, что рвется. При этом мы тратим все силы на сдерживание, а не на говорение, тем самым отнимая их у дела. Очевидно, что сдерживание как способ очищения деловой речи от лишнего, плохо справляется с задачей. Этот прием очевиден, и потому ему учат с самого детства. Но котел все время на грани взрыва. Поэтому детские способы однажды надо менять на взрослые. Обуздание могло бы заменить сдерживание, но для этого надо понять подлинную природу речи, надо понять, что именно в ней надо сдерживать...

Начиная с Гумбольдта языковеды пытались показать, что речь — это не то, что мы привыкли ею считать. Гумбольдт говорил о внутренней форме (inner form) речи. Последователи стали говорить красивей — о внутренней форме слова—и тем сделали все непонятным. То, что обычно считается речью, Гумбольдт назвал внешней формой речи и объяснил, что внешняя форма — это звучание.

Речь воплощена в звуки, но у нее есть внутренняя форма, которая не выражается в звуках. Пока используется латинское слово «форма», высказывание Гумбольдта обретает ненужную задуховность или мистичность, потому что у слова «форма» уже давно имеются дополнительные значения, развитые диалектикой, начиная с Гегеля. Для современного человека оно неотделимо от связки с содержанием и в силу этого чрезвычайно философично.

Но если отступить к истокам, то исходно форма — это латинская калька греческого эйдоса или русского образа. И означает эта «внутренняя форма речи» всего лишь то, что действительная речь говорится не там, где звучит и доступна слушанию, а в неком внутреннем пространстве, где она складывается из образов. Внутренние формы речи — это не ее звучание, а ее образы.

Что любопытно — даже там, в образах, она далеко не безмолвна. Человек, который тихо сам с собою ведет беседу, прекрасно слышит и себя и того, кто ему отвечает. Внутренний мир наполнен звучаниями, хотя и не для внешнего слушателя.

Как бы там ни было, но если мы хотим овладеть речью и сделать своими словами дела, нам придется не просто уйти к наблюдению речи не в звуках, а в образах, но еще и разглядеть, кто творит такие речи, поскольку очевидно, что это делает не физическое тело, не тель. Исходное говорение в образах — способность Сокровенного тела, и оно должно иметь для этого соответствующие органы. Так ли это?

Вопрос и звучащее в нем сомнение возникают потому, что с образами работает разум: он же думает, решая свои задачи, воплощая их решения в образы действия, которые и становятся порой речью. Нужен ли какой-то еще орган кроме разума, и возможен ли он? Пока очевидно одно: разум не принадлежит тели — ей принадлежит только мозг.

Древние понимали связь разума с речью, но при этом объявляли речь божественной, придавая ей весьма самостоятельное значение. Однако это могло быть плодом неразвитости их понятий об устройстве человека. Могло, но было ли?

Греки понимали под Логосом и речь и разум, однако они имели названия и для ума — Нюс, и собственно для разума — фронейн или френес. И русский язык знает лишком много имен для разных частей или способностей разума. От неотделимых от него, вроде сообразительности, до выглядящих вполне независимыми, как воображение или смекалка.

И было нечто, полностью соответствующее греческому логосу,— толк, речь-думание.

Разум огромен и сложен. В нем много орудий или органов для производства определенных действий. Сначала надо воспринятое перевести в образы, что делается воображением. Затем его надо понять пониманием. Поняв, разложить по хранилищам, то есть в память, да так, чтобы оно легко извлекалось, когда появится соответствующая задача. Но и саму задачу еще надо увидеть и построить с помощью некоего органа задачности. А потом быстро собрать подходящие для ее решения образы, что делает сообразительность. И если задача решается в слове, высказать с помощью говорения.

Где-то тут прячется толк. И именно он определяет, насколько твои решения умны и насколько верно они ведут к цели. Толк явно связан с успешностью. Когда про что-то говорят: толково сделано или толково сказано, — мы явно видим, что сделанное и сказанное легко ведет к цели. Но нигде не звучит, что толковый человек — сдержанный человек.

Скорее наоборот: мы вполне можем допустить, что человек толковый, но несдержанность портит ему всю жизнь. И это прекрасно, потому что мы видим теперь, чего надо добиваться от речи и каким органом разума. А также понимаем, работе какого органа может помешать то, что рвется из наших глубин вместе с говорением.

Обуздание говорения — это отладка и улучшение толковости в себе самом. Вот в нее определенно стоит вкладывать силы.

Как только я попытался выстроить сцену для наблюдения за тем, как говорит и воспринимает говорение Сокровенное тело, весь тысячелетний опыт моего народа, собранный в наблюдениях и хранящийся в русском языке, обрушился на меня.

Все, что записано в этом заключении, свидетельствует, что прием работает, но дает слишком большой объем сведений. Я в нем тону. Значит, надо разбить обозначившийся предмет на части и исследовать его по частям. Пока же один очевидный вывод: я искал то, что подлежит обузданию,  надежде найти огонь, а нашел все что угодно, кроме огня. Одно очевидно: оно все предмет обуздания. До огня же еще идти и идти, как до глубинного естества...

Часть третья

ПРИКЛАДНАЯ  РАБОТА.
СЛОВО И ДЕЛО

 

В предыдущей части я чисто теоретически описал то, как создать один из самых доступных инструментов самонаблюдения, позволяющий выявить то, что скрывается за речью, — сцену говорения. В старину ее назвали бы вертепом.

Однако упражнение это тут же вызвало к жизни множество понятий, каждое из которых и в отдельности способно сломать мозги вдумчивому человеку. Их все надо рассматривать отдельно. Но чтобы это созерцание состоялось, придется уделить несколько лишних глав тому, как строить этот вертеп, то есть как достичь чистоты говорения, выстраивая его относительно дела и как строгую деловую речь.

Предварительное исследование, проведенное в предыдущей части, показало, что наша речь—весьма непростое явление и еще более сложное деяние. Природа ее до сих пор покрыта мраком, поскольку человечество утратило искусство самонаблюдения, а наука не развивала способность к созерцанию внутреннего мира человека. Древние не случайно называли Речь священной, а Логос — божественным. Их корни скрываются где-то за пределами нашей телесности.

Для того чтобы их разглядеть, можно использовать простое усилие созерцания, а можно — более сложные приемы. Как ни странно, но сложные приемы окажутся проще, поскольку такого усилия созерцания, какое требуется в данном случае, мало кому удастся достичь. Поэтому проще выявить природу речи через некие вспомогательные среды, например через использование речи в деле.

Речь, как и все, что являет нам себя сквозь наше сознание, превратившись в предмет наблюдения, обретает свойство прятаться и скрываться от наблюдателя. Простое усилие прямого наблюдения приводит к тому, что все замирает и как бы исчезает совсем. Это, безусловно, связано с тем, что, исполняя созерцание, мы прикладываем усилие, чтобы удержать внимание на избранном предмете, и пресекаем любые его колебания. Пресекая колебания внимания, мы останавливаем и все, что движется в сознании.

Безусловно, это слабость школы созерцания или недостаток искусности в самонаблюдении, но такова действительность. Самонаблюдению надо учиться, и начинать надо с того, что проще дается, даже если в целом оно потребует больше труда. Поэтому в этой части моего исследования я хочу использовать прием попутного наблюдения над речью. Основной же задачей будет исследование того, как речь используется в деловом общении, когда слово прямо и непосредственно может рассматриваться как дело.

Однако задача этой книги не обучение предпринимательству. Деловая речь — лишь самый простой способ освоить говорение истины, а через него выявить то, что является собственным внутренним составом. Этот состав гораздо шире, чем душа, или Заветное тело. Поэтому я буду обобщенно называть все то, что внутри тели, Сокровенным человеком.

Глава 1. Паррезия или говорение истины  в делах

Для того, что обуздание стало возможным, нужно то, что подлежит обузданию,— нужна та внутренняя сила, тот огонь, которого можно обуздать, как дикого жеребца своей мечты. Обуздание — это крылья, на которых можно достичь бессмертия. Но как встретиться с этим чудом, если ты живешь на перегруженном вокзале, по которому мчатся толпы и поезда?

Дикого коня мечты ловят в тишине и одиночестве. Чтобы его выманить, нужно место, где можно рассыпать белояровую пшеницу и тихо посидеть за кустиком, наблюдая за тем, какие гости будут заглядывать на твою приманку. Нужна сцена, нужен вертеп, театр одного высказывания.

Когда ты говоришь только то, что говоришь, когда за твоими словами нет никаких скрытых смыслов и намеков, нечему ловить и отвлекать тебя самого. Чтобы поймать свою лебедушку или жар-птицу, нужно стать охотником. Но пока мы не умеем говорить просто то, что есть, божественная и коварная речь, улучает нас самих в расставленные нами же ловушки.

Паррезия, говорение истины — это побег из плена, из толпы в мир Логоса, где ты становишься охотником, делающим свою судьбу.

Паррезия, то есть свободная речь, говорение правды на протяжении существования всей античной философии считалась одним из важнейших искусств, которым должен владеть философ. Содержание понятия менялось, но сохранялось главное: действительная философия должна быть прикладной, а настоящий философ — не тот, кто может говорить о философии, а тот, кто живет философски. Поэтому речь философа — это род действия, а слово его есть дело.

Философия утратила свое прикладное значение в Средние века, когда стала «служанкой теологии», то есть богословия. Произошло это вполне закономерно: в религиозном государстве, где духовным упражнением стала религия, деятелем духовного упражнения может быть только человек церкви — монах или богослов. Все другие духовные упражнения становятся ересью.

Так философия стала способом говорить о философском и истории философии, что и закрепилось в так называемой школьной философии, то есть философии университетской. К настоящему времени понятие о прикладной философии утрачено как культура, и, даже когда философы пишут о философских упражнениях, как это делали, к примеру, Адо или Фуко, это всего лишь разговор о любопытном в какой-то иной философии. Не в той, которая есть у нас.

Тем не менее потребность в прикладной философии все время присутствует. Если мы вдумаемся хотя бы в понятие «философия хозяйства», созданное Сергеем Булгаковым, то станет очевидно, что эту философию нельзя говорить — ее надо делать. И делать так, чтобы рассуждения мыслителя меняли и наше отношение к хозяйству и само хозяйство.

Сейчас, когда в России стали много говорить о значении культуры для сплочения общества и усиления государства, ни один философ не может не понимать, что действительная философия хозяйства должна менять саму культуру хозяйствования. Этого не достичь, если эта философия не станет прикладной.

Прикладная философия, безусловно, возможна лишь на пограничье с прикладной психологией. Но психология сама — один из разделов философии в старом ее понимании. Поэтому ничего удивительного в том, что психология и прикладная философия — родственные науки, нет. Плохо тут лишь то, что и прикладная психология на сегодняшний день не существует. Между фундаментальной теорией естественнонаучной психологии и прикладной работой психолога непроходимая пропасть, и прикладная работа психолога из академической теории не выводится.

Это не страшно, это всего лишь знак, что естественнонаучная гипотеза в объяснении душевной жизни была неверна. Но это никак не мешает нам искать другие объясняющие принципы для той работы, которую мы хотим сделать. А сделать мы хотим простую вещь = стать успешными в делах, например в предпринимательстве и управлении предприятиями. Можно выбрать любой другой предмет приложения сил, но дело все делает ясным и упрощает понимание. На примере дела легче всего освоить паррезию.

Понятие «дело», безусловно, гораздо шире, чем понятие «предприятие». Но это искусственное сужение предмета необходимо лишь затем, чтобы упростить начало работы. При желании найденные основания всегда можно расширить до необходимого объема.

Итак, если мы хотим стать успешными в делах, а я намерен начать именно с этой задачи, мы вынуждены овладеть всем необходимым набором знаний умений и искусств. С очевидностью, нужно знать, как делать избранное дело, и даже достичь в нем определенного мастерства. Но эту часть работы над собой я опускаю в моем исследовании, предполагая, что она уже сделана и пора перейти к следующему шагу.

Если вы умеете выстроить дело и в общем и целом добиваетесь в нем успехов, вопрос переходит в плоскость мастерства и успешности. Любое дело можно сделать как-то или хорошо: его можно сделать большими затратами, а можно легко и выгодно. Как достичь последнего?

Безусловно, и этой цели служат разные средства. Но одно из них — искусство говорить точно, понятно и доходчиво — так, чтобы любой человек, вступающий с вами во взаимодействие, быстро понимал, что от него ожидается, что и как надо сделать. Это можно назвать искусством управления, и вряд ли вызовет сомнения утверждение, что овладение искусством управления чрезвычайно желательно для каждого, кто задумывает какое-то дело.

Как достигается искусность в управлении, опять же вопрос, слагающийся из множества составляющих. Безусловно, управляющему необходимы знания того дела, которое он должен сделать. Не менее важна продуманность каждого шага. Как и наличие всего необходимого для того, чтобы дело состоялось.

Но мы пока ограничиваемся тем, как использовать речь. Человек, умеющий говорить по делу, безусловно, выигрывает в этом соревновании за успешность. Что же определяет доходчивость речи?

К решению этой задачи можно идти двумя путями — снаружи и изнутри. Снаружи человек, умеющий говорить, выглядит оратором, хорошо владеющим речью и голосом. Но является ли ораторское искусство сутью успеха в делах? Жизнь показывает, что это не так. Оратор хорошо воздействует на толпу и может побеждать в краткосрочных взаимодействиях. Но в делах победу приносит нечто иное.

Таким образом, нам лучше двигаться изнутри. А изнутри суть вовсе не в речах. Она в том, что говорили древние: кто ясно мыслит, тот ясно излагает. Иными словами, успех речи начинается до того, как были изданы первые звуки. Он в продуманности, в четкости и ясности образов и в их полноценной проработке. Если этого нет, не поможет никакое ораторское искусство.

Но если есть только внутреннее, управление может не состояться. Даже самые лучшие образы необходимо уметь изложить. Иными словами, образы дела, как бы хороши они ни были, есть лишь начало, основа, но еще не само дело. Тем не менее первое — это искусство создавать и полноценно продумывать образы дела.

Второе искусство, которому необходимо научиться, — это простое изложение образов без малейших прикрас или средств воздействия. Что-то вроде психологического упражнения: написать текст, а потом просто и точно пересказать его.

Такая подача образа дела тоже может не сработать. Кто-то просто утомится по ходу слушания и отвлечется, кто-то прицепится к ошибке в речи или чему-то, что показалось ему глупым или смешным. Кто-то захочет найти собственную выгоду и попытается вмешаться в изложение. В общем, простое изложение дает много возможностей для непонимания или противодействия. И все же оно — второе искусство в овладении деловой речью. И если мы вдумаемся, именно оно и есть паррезия, то есть говорение истины, в смысле того, что есть, истины, в передаче Флоренского.

Такое говорение, если вложить в него достаточно сил, все равно побеждает, потому что оно описывает, как действительно сделать дело. Но часто для победы истины нужно вкладывать слишком много сил. Поэтому паррезия — самое ценное, что создал человеческий разум, но одновременно и самое слабое, что мы можем противопоставить изощренному уму плута.

Поэтому на следующем шаге необходимо овладеть определенными приемами, позволяющими управлять вниманием тех, кто ненамеренно противодействует делу. Таких, чье внимание плохо управляется, рассеивается или отвлекается, очень много. И управляющий должен уметь управлять как своим, так и их вниманием, для чего существуют вполне определенные психологические приемы и навыки.

Что же касается устранения намеренно мешающих изложению, то это особое искусство, которым тоже нельзя пренебрегать. В сущности, это искусство боевое — те самые кулаки, которыми должна обладать правда, если хочет победить.

Каждая из намеченных тем позволяет развернуть себя в особое исследование и разработана человечеством на уровне достаточного набора приемов. Поэтому я ограничиваюсь пока кратким указанием на все основные части искусства деловой речи.

Глава 2. Продуманность речи

То, что деловая речь должна быть продуманной, очевидность. Неочевидно, что продуманность — это очищение речи. Вопрос заключается лишь в том, должна ли существовать некая культура продуманности или каждый сам знает, что значит продумать то, что хочешь сказать. Впрочем, продумывать как-то особо, по- своему можно и при наличии культуры, поэтому ничто не мешает обсудить некие самые общие понятия культуры продумывания.

И первое из них — это то, что перед началом говорения надо очень хорошо понять, что ты хочешь, иными словами, осознать цель своей речи. Вообще-то, наш разум так устроен, что без цели мы не делаем ничего. Но это не значит, что мы всегда осознаем свои цели. Таким образом, первый шаг в овладении культурой речи — это исходное осознавание цели. Второй — удержание этого осознавания на протяжении всего говорения.

Это относится и к культуре речи, и к культуре предварительного продумывания. Осознавание цели в самом начале равносильно постановке задачи, которую разум и будет решать, продумывая. Это первый и простейший шаг.

Но культура работы с целями на этом не завершается, потому что мы редко ограничиваемся в подобных действиях лишь одной целью. Чаще всего, говоря о каком-то деле, мы стараемся достичь сразу нескольких целей. Все дополнительные цели должны быть выявлены и осознаны.

Некоторые из них укладываются в ту задачу, которую мы решаем этим делом, являются как бы дополнительными к главной цели, вроде шагов к ней, поскольку наши дела редко бывают простыми. По сути, такие цели оказываются дополнительными условиями основной задачи, что-то вроде — надо съездить в город и купить продукты. Но при этом надо посмотреть курс валют, заехать в банк, заплатить налог и захватить с вокзала приезжающего человека в 17 часов. Покупка продуктов оказывается основной целью, к тому же состоящей из нескольких частей, поскольку продукты надо покупать в разных местах. А все остальное — дополнительные цели.

Если задачу не продумывать, то можно сначала прокатиться по магазинам, купив все продукты, а затем еще раз проехаться по тем же местам, занимаясь дополнительными делами. А можно сразу наложить одну карту на другую, чтобы делать все, так сказать, параллельно, а последний магазин чтобы оказался рядом с вокзалом. Естественно, такое решение будет выгоднее.

Соответственно, оно сначала должно быть создано как образ действия, а затем передано исполнителю в речи. И тут возможны разные подходы к говорению. Можно просто рассказать всю последовательность действий. В сущности, это разновидность говорения истины: как я вижу образ в своем сознании, так его и излагаю. Но говорение истины не всегда самый доходчивый способ управления. В данном случае говорение лжи, точнее частичное говорение лжи, попытка обмануть, может оказаться гораздо действеннее. К примеру, сказав в общем, что надо сделать — купить продукты по списку, посмотреть курс, заплатить налог и встретить гостя, хороший управляющий с честными глазами советует дураку: да ты не спеши, встреть гостя, а с ним и езди по магазинам, он тебе грузить поможет. Банк, правда, до шести работает. Так ничего, завтра съездишь еще раз. Там, правда, штрафы будут за просрочку, но у тебя зарплата большая, хватит...

Привыкший жить дурачком простоватый исполнитель вначале попадается на кажущееся удобство решения — гость поможет с погрузкой продуктов, но как только до него доходит, что его обманывают и над ним смеются, его разум приходит в возбуждение. Разум всегда просыпается, когда начинают смеяться, поскольку смех указывает на дурака. И разум исполнителя начинает доказывать, что он не дурак. И тут же сам создает весь тот образ разумного действия, который надо было продумать.

Говорящему же остается лишь сверять то, что предлагает работник, со своим собственным образом и подсказывать лучшие решения.

Таким образом, предварительное продумывание, проделанное перед говорением, превращается во время говорения в совместное продумывание. В то самое, про которое народ говорит: ум хорошо, а два лучше. И достигается это именно приемом речи — переключением с говорения истины на говорение лжи, что заставляет слушающего противопоставить обману говорение правды как разоблачение лжи. И так происходит своего рода диалектический синтез лжи и правды, возвращающий снова к истине как к окончательному итогу совместного думания.

Суть же приема в том, чтобы не механически вкладывать образ действия в сознание исполнителя, а включить его разум и заставить думать его самого.

Однако это не исчерпывает работу с целями во время делового говорения. Не менее важно выявить не только дополнительные, но и скрытые цели, то есть такие цели, которые к делу не относятся, но убить его могут. Такие цели чаще всего бывают либо личностными, либо вообще чужими, вошедшими в наше сознание помимо нашей воли и, по сути своей, являющимися сумасшествиями. Последние могут сломать всю жизнь, поскольку человек становится непредсказуем и неуправляем. Их, конечно, довольно просто выявить и убрать при специальной психологической работе. Но человек должен хоть раз осознать, что в нем есть странности и эти странности разрушительны для дел и жизни. Поэтому работа руководителя оказывается сходна с работой воспитателя, который использует дела в качестве средства диагностики личных черт и болезней своих подчиненных.

Такая диагностика полезна, даже если вы не владеете искусством очищения сознания. Познав своих людей и их особенности, опытный управляющий ставит задачи перед работниками с учетом их особенностей. И это, несомненно, сказывается и на продумывании образа дела и на речи.

Таким образом, продумывая Образ дела, ты учитываешь не только особенности мира, в котором эта задача решается, но и особенности человека, решающего задачу. Это довольно скоро становится привычным, то есть входит в культуру делового говорения, как то, что мы непроизвольно учитываем, что один поедет по делу на грузовике, другой на легковой, а третьему придется ехать на общественном транспорте. Или как то, что мужчину можно посылать за тяжелой посылкой, а беременную женщину лучше послать на почту заполнять квитанции, да и то не в жару и не в давку.

Как бы там ни было, но предварительное продумывание делового высказывания должно создать образ действия, который и будет говориться, и сам образ говорения или изложения этого образа действия.

Образ действия должен учитывать мир, в котором придется действовать, и его особенности. А образ изложения должен учитывать того, кому говоришь, и его особенности. При этом лучшим способом передачи образа действия будет включить разума исполнителя так, чтобы он начал считать этот образ действия своим. Но не так, чтобы он мог изменить его суть.

Поэтому в завершение изложения должна быть проведена проверка точности понимания. Попросту говоря, исполнитель должен рассказать, как он сделает дело, а руководитель должен постараться сбить его, чтобы тот защитил правильный образ действия. Искусство путать и сбивать с продуманных образов действия — особый предмет при изучении деловой речи. Вот такая непростая эта наука — говорение истины, как оказывается на деле. Настолько непростая, что даже руки опускаются. И если это так, то их надо опустить, потому что вы еще не созрели до искусства, которое вас манит.

Либо принять, что придется очень много трудиться, потому что эту вершину с наскоку не взять...

Глава 3. Простой образ

Если вы читаете эту главу, значит, вы еще не сдаетесь и дорога к паррезии может быть пройдена. Тогда следующий шаг — создание простых образов.

Нет, кажется, ничего проще, чем просто сказать человеку, чего ты от него хочешь или что он должен сделать. Мы делаем это десятки раз на дню. И неплохо преуспеваем в этом. Сложности начинаются лишь тогда, когда надо рассказать, что мы при этом делаем и как это делать хорошо или ещё лучше.

Но нельзя улучшить нечто, если не владеть неким исходным уровнем. Тут начинаются подводные камни. Как только мы пытаемся сделать осознанно то, что делаем каждый день, происходит то же самое, что с сороконожкой, которую попросили объяснить, как она ходит. Появляются сложности и сбои. Простейшие упражнения выявляют подобные слабости.

К примеру, нужно заставить человека сделать простейшее дело, скажем, правильно расставить стулья вокруг стола, разложить на столе вещи в определенном порядке, а потом рассадить людей так, чтобы каждый сидел на правильном месте и у него были именно те вещи, которые ему полагаются.

Задача, что называется, типичная для любого офиса. Типичная и привычная. В упражнении её стоит записать на бумаге, чтобы можно было сверить точность исполнения, а затем изложить устно, не подглядывая в шпаргалку. Даже при таком исполнении упражнение, скорее всего, повлечет ошибки. Если же при этом излагать образ не исполнителю, а помощнику, который и должен дать задание исполнителям, можно ожидать, что совещание будет сорвано.  Ha деле подобное рассаживание деловых партнеров во время переговоров очень важно и в нем стоит поупражняться. В жизни даже стоит не доверять устной передаче распоряжений и составлять письменный протокол. Но даже он не спасает, если люди не умеют передавать образ и воспринимать образ. Соответственно, изложение простого образа предполагает и умение видеть, понят ли он.

В упражнениях образ сначала выстраивается в вещах и людях, затем разбирается и дается устное задание воссоздать разобранный образ. Причем дается задание человеку, который не видел, а только слышал. А для усложнения задание может передаваться по цепочке, пока не дойдет до исполнителя. А затем построенное им сличается с исходным образом и разбираются все причины отклонений.

Как ни странно, но их оказывается много даже при передаче простых образов. У каждого сбоя есть причина. Их все надо выявить на подобных играх, найти и устранить.

Существует несколько типичных ошибок. Например, при передаче образа что-то упускается или теряется. Иногда потому, что говорящий забывает что-то, иногда потому, что он волнуется или переживает, то есть психологически находится не там, где дает задание. В других случаях образ переусложняется излишними деталями и ненужными пояснениями. Причины тоже могут быть самыми разными, но чаще всего человек не видит действительность и рассказывает не тем, кто перед ним, а кому-то, кто стоит перед его внутренним взором.

Следующая ошибка, часто проявляющаяся при изложении задания, связана с отсутствием связи между говорящим и слушающим. Точнее, между дающим задание и исполнителем. И порождается этот сбой именно тем, что человек не умеет перестраиваться с простого говорения на постановку задания, а значит, на управление. Он говорит как всегда. А управляющее говорение - это особое искусство. И в первую очередь, оно зависит от осознавания своего состояния и той задачи, которая перед тобой стоит.

Люди, дающие задание, чаще всего склонны считать своей задачей именно задание, а надо считать ею само давание задания. Для управляющего, конечно, важно добиться того, что требуется, но не от мира, от человека. Именно это отличает управленцев от обычных людей, которым всего лишь надо что-то сделать.

Управленец, осознавая себя дающим задание, ощущает внутреннее право добиваться точного исполнения образа, который он передает. Право это дается не людьми и не начальством. Оно исходит из природы самого разума, точнее из устройства задач, которые решает разум. Когда ты оказываешься внутри задачи, ты не волен не принять на себя обязанность либо ставить задачу, либо воспринимать её. Конечно, ты можешь постараться остаться вне задачи, и тогда внутреннее устройство задачи на тебя не будет действовать. Но если в общем ты согласился участвовать в решении этой задачи, ты не волен либо не ставить задачу, либо не воспринимать её, а значит, не волен не воспринимать слова того, кто эту задачу ставит.

И вот мы оказываемся в жесткой связке разумного устройства. Один предлагает задачу, второй либо принимает её, либо нет. Но как только он соглашается участвовать в решении задачи, они оба попадают во взаимодействие. Это происходит сразу после того, как исполнитель дал знак, что он готов участвовать в решении. Эту связь через взаимодействие необходимо отметить и осмыслить. Мы все испытывали это состояние и ощущаем включение во взаимодействие буквально телесными ощущениями. Но редко кто их осознавал и помнит.

Сделайте усилие, сохраните самонаблюдение, когда в следующий раз попадете во взаимодействие. Разглядите, запомните и поймите: способность к говорению истины вкладывается прямо в эти ощущения. Давайте знак готовности только после такого осознавания.

Теперь у дающего задание появляется обязанность изложить его так, чтобы исполнитель понял. А у исполнителя - обязанность понять. Поэтому хороший управленец после такого знака согласия переключается в особое состояние сознания - в состояние передачи образа. В этом состоянии он удерживает передаваемый образ ярким, для чего держит его в глазу мережки, и разбивает на части, удобные для усвоения.

Соответственно, исполнитель тоже переходит в состояние, в котором способен усваивать сложные образы. И управляющий должен видеть, перешел ли он в такое состояние. А затем, когда передает образ, все время следит, происходит ли усвоение.

В жизни это искусство усложняется необходимостью видеть те помехи, которые возникают у исполнителя по ходу слушания и мешают восприятию и усвоению. Их надо видеть и уметь устранять прямо в беседе. Устранение помех есть очищение простых образов, открывающее видение. Это очевидно. Неочевидно другое: видит Сокровенное тело. А вы, переключаясь из состояния в состояние, наполняете его жизнью и готовите себя к иным мирам.

Глава 4. Состояние задачности и устранение помех

Если мы хотим сделать дело, в котором нам требуется помощник или работник, нам не обойтись без управления. Это очевидно. Неочевидно, что нам не обойтись без раскрытия видения. Даже если всего лишь требуется вынести ведро с мусором. Управление же невозможно, если у исполнителя не включился разум. Именно это и надо видеть.

Включить разум — это всего лишь слова, весьма приблизительно передающие происходящее, скорее, даже искажающие его. Разум никогда не перестает работать. Он, так сказать, всегда включен, даже во сне. Поэтому в действительности его надо не включить, а заставить заняться той задачей, которую принес. Иными словами, необходимо заставить разум исполнителя отключиться от того, чем он обычно занят, и поработать на поставленную задачу.

При этом почти наверняка придется преодолеть какое-то сопротивление и устранить некоторое количество помех. Естественно, не у исполнителя, раз мы собрались изучать говорение истины. Первая — это наше непроизвольное отношение к другому человеку как к доступному для управления. Мы все достаточно опытные люди, чтобы видеть, когда человек чем-то занят, а когда он свободен от дел. Чтобы мы могли поручить ему что-то, исполнитель должен быть свободен. Поэтому мы либо ловим его, когда он ничем не занят, либо просим прерваться и выслушать новое задание. Когда мы просим прерваться, он с очевидностью переключается с одной задачи на другую. Именно эти ощущения и становятся для нас тем основанием, на котором мы строим свои суждения.

Однако именно это основание весьма поверхностно. Начать хоть с того, что нам кажется, что, глядя на человека, мы судим о состоянии его занятости. А в действительности мы судим о состоянии его разума, хотя даже не отдаем себе в этом отчета. Неточность наказуема, поэтому необходимо научиться точно отдавать себе отчет в том, что работаешь именно с разумом и обращаешься к разуму.

Но и разум — это очень большое и сложное орудие, в котором есть много разных частей. В данном случае мы обращаемся к способности разума решать задачи. Что же касается задач, то надо понимать, что разум никогда не спит, никогда не прекращает работать, и, пока он работает, он решает задачи.

Это значит, что, когда бы вы ни попытались обратиться к исполнителю вашего задания, он всегда чем-то занят, точнее, его разум уже занят какой-то иной задачей. При этом вам может казаться, что он бездельничает, но бездельничает лишь его тело. Разум работает, и его надо суметь не включить, а переключить на новую задачу.

Когда исполнитель явно занят другим делом и его надо лишь отвлечь для нового задания, мы все умеем это сделать. Мы привлекаем его внимание и заставляем остановиться и услышать нас. Причем отслеживаем, чтобы он был достаточно внимателен и все понял. А также добиваемся согласия на исполнение порученного. А вот когда человек бездельничает или исходно нацелен на общение с вами, эта способность переключать разум исполнителя нам отказывает.

Это и есть первая и немаловажная помеха управлению: мы не видим разум исполнителя, не чувствуем присутствия задачности в нем, а потому даем задания небрежно, не всегда переключая и свой, и его разум в состояние новой задачи. Между тем это переключение задачности должно быть частью обязательной культуры управления. Причем культура эта должна взращиваться на способности видеть саму работу разума. В частности, по проявлениям внимания и невнимания.

Именно так отслеживается состояние разума и на протяжении всего разговора, во время которого дается задание. То, что человек не включается в задание,— это только первая из помех. Включившись, он усваивает лишь часть задания, а затем снова отключается или отвлекается. И это настоящий разрушитель управления. Все подобные помехи восприятию нужно устранять прямо в ходе разговора. Делается это примерно так же, как захватывается внимание человека, явно занятого другой задачей. Все помехи надо видеть и не допускать в пространство задачности.

Научиться этому так или иначе удается любому руководителю. Гораздо трудней перенести это искусство на себя и начать видеть, как мечется ваш собственный разум, разрываясь между множеством задач сразу. Но затем и нужно осваивать управление другими, чтобы научиться управлять собой.

Глава 5. Говорение образа

Чтобы освоить говорение истины, надо понять, что мы говорим не слова. Продумывая дело, мы готовим образы, их и передаем с помощью слов. Говорение дела есть говорение образа дела, а постановка задания есть говорение образа действия. Для бытового освоения управления все эти знания могут быть излишними, но желающий овладеть скрытыми силами, должен понимать, как устроена наша речь.

И первое, что необходимо понять, — это то, что, воспринимая речь, мы ее слышим, а понимая — разглядываем. Делается это с помощью Ока души, которое в действительности есть Глаз Сокровенного тела. Без него уши перестают слышать, а глаза смотрят, но не видят. То, что было услышано или увидено, но не попало в Глаз Сокровенного тела, не может быть понято, а потому исполнено. Чтобы добиться от исполнителя того, что вы хотите, нужно, чтобы он обратил на ваши слова не только уши, но и Сокровенный глаз.

Для этого надо видеть и Сокровенный глаз, и все Сокровенное тело. Самое первое, что нужно, чтобы овладеть этим искусством, — это научиться, глядя на человека, видеть его тело внешней оболочкой. Сокровенное тело — это не тель. Оно внутри, и оно в определенном смысле совпадает с телью, по крайней мере в верхней части. Но на этом совпадения и исчерпываются. Поэтому надо научиться видеть человека двойным. Впрочем, для овладения искусством речи достаточно понимать, что настоящее восприятие, ведущее к пониманию, происходит в Сокровенном теле, завершая восприятие внешнее, и настоящее говорение происходит еще до того, как рождаются звуки и даже слова. Настоящее говорение совершается до слов, в образах. Образы же творятся разумом исходя из условий нашего существования.

Условия существования отражаются в образе мира и образах, непосредственно связанных с каждой из решаемых нами задач. Из них создаются те образы, которые мы используем в речи, и вся их окраска, от которой зависит звучание и воздействие. Сокровенный человек обеспечивает эти образы силой и пониманием. Эти две части образа — внутреннюю и внешнюю — необходимо отчетливо различать. Какая из составных частей Сокровенного человека это делает, пока неважно.

Сам по себе образ создается во внешней по отношению к Сокровенному телу среде — в сознании. Точнее, он создается в так называемой мережке из образов сознания. Но такой образ ощущается нами пустым и при говорении не вызывает у людей отклика.

Чтобы образ начал работать, он должен оказывать воздействие. Для этого в него надо вложить не только силу и понимание, но еще и охоту. Люди хорошо слушают тех, кто говорит с охотой. Одной охоты достаточно, чтобы пробудить у людей интерес к себе. Охота непроизвольно вносит в образ силу, поскольку непосредственно связана с силой жизни и есть ее проявление.

Добавление к образам речи силы и охоты не усложняет образ, зато приучает глядеть в собственную глубь и удерживать не только связь, но и стремление. Когда ты тянешь из глубины силу и охоту, чтобы вложить в образ, глубина тянет тебя и становится привычной средой.

Если вы научились говорить с охотой, вы научились привлекать внимание людей, поскольку внимание притягивается к тому, что важно для жизни. Чтобы освоить это искусство, надо понять очень простую вещь: начиная говорить, ты должен хотеть чего-то, что достигается с помощью речи. И чем сильнее ты этого хочешь, тем большую силу жизни ты притягиваешь.

Само по себе зрелище, которым является полный жизненных сил человек, притягательно. Однако искусство речи открывается тому, кто научился не просто говорить с охотой, но еще и делиться жизненной силой с другими. Это и есть важнейшая тайна священной речи. Когда ты делишься охотой и силой с другими, твой новый мир разливается вокруг тебя.

Давая задание или просто обращаясь к человеку с просьбой, необходимо понимать, что человек вовсе не обязан тратить свою жизненную силу на тебя. Поэтому его надо обеспечить необходимой жизненной силой, если хочешь, чтобы он на тебя потрудился. Эту жизненную силу надо вложить в тот Образ действия, который ты создаешь для человека. Таким образом ты учишься использовать любые Образы действия, чтобы они тянули тебя в глубину.

Это первая часть искусства говорения образа. Вторая предполагает, что, кроме охоты и силы, ты вкладываешь в образ понимание.

Глава 6. Понимать и понимать того, кому говорим

То, что в образ действия необходимо вложить охоту, силу и понимание, очевидность. Давая задание, ты должен хотеть сам, чтобы дело было сделано; это привлечет внимание исполнителя. Если ты хочешь пробудить его охоту, ты должен вложить в образ жизненную силу — в сущности, заплатить ею человеку за труд. Не телесный, конечно, а за труд усвоить передаваемый образ. А для того чтобы он начал действовать, нужно, чтобы он очень хорошо понимал, что делать. Понимание надо иметь самому и вкладывать в передаваемый образ до тех пор, пока оно не станет пониманием исполнителя.

Все эти действия могут быть легкими и успешными, а могут не получиться, если управляя, ты не понимаешь того, кому даешь задание. И не надо забывать, что искусство управления применяется не только на предприятии. Самая обычная жизнь — это постоянное управление, даже в быту. Поэтому им стоит владеть.

Безусловно, понимание непросто и может быть нескольких уровней. Имеется ввиду, конечно, не понимание вообще, а то понимание человека, которое позволяет им управлять на самом простом уровне. Примером может быть взаимодействие с продавцом в магазине. Если вы, поглядев на человека за прилавком, поняли, что он продавец, то вы спокойно требуете от него те или иные товары и он вас обслуживает. Но если за прилавком был не продавец, а кассир или заведующий, то вам придется очень постараться, чтобы заставить его что-то для вас достать с полок. Зато они охотно исполнят обязанности кассира или заведующего.

Неточность в обращении, исходящая из неверного понимания человека, делает управление очень непростым делом. Это очевидность. Но это же высказывание становится гораздо менее очевидным, если его перевернуть: понимание человека делает управление человеком легким и приятным. Мне это напоминает знаменитое русское выражение: девка красавица — кровь с молоком! Прочтение наоборот — убивает его: молоко с кровью!

Итак, что надо понимать про исполнителя в самом общем виде. Безусловно, исходным является — обязан он или не обязан исполнять ваши распоряжения. Довольно часто мы теряем управление именно потому, что обращаемся к человеку так, как будто он обязан делать то, что нам нужно. Условно говоря, мы путаем приказ, требование и просьбу. А если мы неточны, говорение истины становится невозможным, поскольку нам приходится оснащать свою речь дополнительными средствами.

Отношения людей определяются взаимными обязательствами, которые либо есть, либо их нет. Но даже тогда, когда человек обязан, он всегда готов разорвать эти отношения, и поводом может явиться именно то, что вы приказываете, а не просите. При этом в миг, когда вы отдаете человеку свое распоряжение, он может еще быть обязан его исполнять. Но, получив приказ, принимает решение разорвать отношения. Таким образом, даже наличие обязанности подчиняться не гарантирует того, что приказ будет исполнен.

Однако срыв исполнения приказа возможен лишь по двум вполне определенным причинам: либо человек обижается на вас лично или на вас как на представителя власти, либо он ленивый и плохой работник.

Отказ исполнять требования гораздо сложней и может случиться по гораздо большему числу причин. Требования — это не приказы. В определенном смысле они — обращение к «сознательности», то есть исходят изнутри самого исполнителя и лишь напоминаются ему управляющим. Например, требование гасить свет, покидая рабочее место, исходно могло быть приказом. Но постепенно должно было перейти в некую культуру или самодисциплину, основывающуюся на понимании: теряем деньги на энергии — меньше прибыль и доходы. Это значит, что работник сам заинтересован в исполнении этого требования. Как и ребенок должен быть заинтересован в том, чтобы у него не болели зубы, и поэтому чистит их не по приказу, а по напоминанию. Напоминанию о требовании. В силу этого требование может произноситься кем-то так же, как приказ, но не исходит от него. Оно существует как бы само по себе, в том числе и в сознании исполнителя.

Опытный управляющий предпочитает использовать требования, а не приказы, причем говорит их так, чтобы исчезнуть как личность. Если нет личности, не на кого обидеться. И если работник уходит, поскольку ему не подходят требования, он уходит, не поссорившись, то есть имея возможность вернуться. Это выгодно всем.

Исчезнуть как личность надо именно из речи, из способа говорения, который используешь. Это важнейший шаг на пути к говорению истины. Более искусные управляющие предпочитают даже требования маскировать под просьбы. Просьба — это способ заставить что-то сделать человека, который не обязан ничего делать. В силу этого просьба дает возможность торговаться и назначать цену за свой труд. Это делает жизнь приятней, а человек ощущает себя хозяином себя и своей жизни.

Подача требования под видом просьбы ставит исполнителя перед выбором — требовать плату или вспомнить про требования. Вспомнив, что требуемое нужно ему самому, человек не берет плату и исполняет работу потому, что сам так решил. А это дает более высокое качество труда.

Какой из способов подачи управления использовать — требования или просьбы решает каждый сам для себя исходя из задачи, которую видит главной. Успешность управления — это одна задача. Чистота речи, ее приближение к говорению истины — другая.

Думаю, сначала стоит все же убрать личность из управляющей речи. Это не станет ни потерей личности, ни потерей уважения. Как раз наоборот, именно таких людей и начинают считать сильными личностями. Убрать надо лишь то, про что, наблюдая за собственной речью, сам скажешь: а вот это моя личность влезла в дело.

Дело должно говориться исходя только из дела. В этом и заключается его суть для освоения речи. Овладев чистой и простой деловой речью, можно овладеть и искусностью в управлении. Но мы учимся тому, как вскрывать свою Силу и Огонь, чтобы обуздать их.

Глава 7. Успешность в делах

Если вы не хотите увязнуть в управлении и однажды перейти в Вед огонь, надо стать успешными управляющим.

Искусство отдавать приказы дается либо очень одаренным людям, либо полным дуракам. Перевод приказа в требование дается не всем и трудом, но, освоив этот навык, вы значительно облегчите управление. Просьбы вместо приказов и требований делают управление действеннее, но при неумелом использовании могут развратить исполнителей. Просить надо так, чтобы человек не мог отказать. Все виды управляющего говорения должны обладать качеством неизбежности. Если оно появляется, вы на пути в Ведогонь.

Чтобы овладеть этим искусством, необходимо освоить две вещи. Во-первых, тем, как требуемое действие вписывать в образ дела, а дело — в образ мира исполнителя. Во-вторых, естественным пониманием как помехи могут испортить определенность управляющего образа. Как пример, если у человека аллергия, ему нельзя поручать работать с химией. А если он влюблен в девушку, то, оказавшись с ней в одной бригаде, он будет ухаживать, а не работать.

Все подобные помехи спокойно выявляются опытом и общением, но требуют времени, чтобы показать себя. Соответственно, и преодолеваются они легко и просто, так сказать, учетом особенностей работника. Сложности с устранением подобных помех чаще всего коренятся не в работнике, а в культуре управляющего, в механическом подходе к людям. Способы убить собственную успешность просты.

К примеру, управляющий ничего не хочет знать о личных особенностях своих людей и рассматривает их как шестерни или простейшие машины, работающие одинаково и бесперебойно. Люди не машины, и, хоть и выглядят одинаково, очень часто не дотягивают до среднего стандартного человека. В каждом из работников найдется какой-то изъян, делающий его лишь половинкой или даже четвертинкой ожидаемого. Когда попадаются трехчетвертные работники — это счастье.

Поэтому, собирая предприятие, нельзя исходить из того, что на 10 рабочих мест понадобится 10 работников. Скорее всего, 11 или 12 человек дадут нужное количество рабочей силы. Это надо принять исходно. И когда у работника выявляется какая-то слабина, надо не наказывать его за нее, а принимать, что он покрывает лишь три четверти рабочего места. И искать на оставшуюся четверть еще одного работника, соответственно, оплачивая ему труд.

Если такой подход будет принят, то станет очевидным и то, что обязательный объем труда, обеспечивающий жизнедеятельность предприятия, потребует оплату не в размере штатного расписания, а с превышением его на тех людей, которые взяты дополнительно. Такой подход можно не принимать, но жизнь накажет и развалит дело, поскольку люди побегут с предприятия. И вам все равно придется кого-то просить подхватить провальный участок и оплачивать ему труд хитрыми способами или премиально.

Поэтому лучше сразу принять, что любое дело требует больше людей и затрат, чем это казалось при расчетах. Впрочем, платить всегда приходится больше, чем рассчитываешь, поскольку рассчитываешь всегда по минимуму. Лучше не ужиматься и не экономить, а сразу готовить деньги с запасом. В сущности, экономия и избыточный запас денег — одно и то же относительно образа дела. Но экономия — путь к развалу предприятия, а избыточный запас средств — к победе.

Все действия по выстраиванию правильного соотношения рабочих мест, людей и оплат есть творение мира предприятия и увязка его законов. Правильно увязанный образ предприятия как мира устраняет помехи тому, чтобы отдавать приказы. Ты имеешь на них право, только имея за собой целый мир, к тому же принятый работником. А значит, зная все, что может помешать делу. Именно это знание дела и помех ему, живущих в работниках, и порождает точную деловую речь. Мало сказать, что делать, — нужно сказать так, чтобы помехи работника не вмешались. Только тогда ваша речь истинна, а вы успешны. Только с учетом его особенностей и сложностей этот мир- предприятие становится той основой, которая дает тебе право управлять без насилия и принуждения. То есть только через говорение. Говорение в деле должно быть действенным, но это достигается лишь тогда, когда у исполнителей больше не возникает вопросов, по какому праву ты ими командуешь.

Когда удается обеспечить себе право управлять, можно задуматься и о том, как ты говоришь, как звучишь, и что делает твою речь действенной. Обеспечить спокойное и точное управление — значит превратить дело в такую же сцену, какой должно быть любое говорение истины. Разница лишь в том, что дело оказывается внешним вертепом, внешней сценой, уходящей корнями не в тебя, а в действительный мир. А это значит, что через дело ты видишь, как извлекается жизненная сила из мира.

Научиться извлекать жизненную силу из внешнего мира — это то же самое искусство извлечения жизненной силы. Но оно наглядней, чем извлечение жизненной силы из себя. То, как мы делаем это внутренне, очень трудно видеть. Но это делается так же, как и в делах.

Мы осваиваем это искусство снаружи, а затем переносим во внутрь, накладываем на свою внутреннюю жизнь. И вдруг начинаем видеть силу, охоту, огонь.

И тогда внезапно выясняется, что мы всегда умели ими управлять. И речь в этом искусстве занимает не последнее место.

Заключение. Весь день на сцене

Отправляясь в неведомое, очень важно быть вооруженным. А если оружия нет или неизвестно, какое оружие может понадобиться, нужно умение думать и создавать необходимые орудия.

Создавать из точного и чистого говорения вертеп или сцену для наблюдения за собственной внутренней жизнью, — значит вооружиться. Суметь приглядеться к своим будущим противникам не в глубоком погружении вроде психоделического транса, а неуязвимо, как бы зрителем — это разведка.

Научиться вести разведку, чтобы не вваливаться в тяжелые битвы неподготовленным, очень важно. И это второе орудие, которым надо овладеть. Но вот вы построили свой вертеп, рассыпали пшеницу, затаились в засаде и ждете того, кто появится. Узнаете ли вы, что пришел именно тот, кто вам и нужен?'

Третий шаг, который нужно проделать еще до разведки боем — это очищение видения, в сущности, снятие шор и разрушение привычных мнений. Какая бы у вас ни была предварительная подготовка, какие бы школы эзотерических искусств вы ни проходили, будьте готовы, что встреча будет неожиданной, поскольку вы ждете не этого. Ваша подготовка, ваша предшествующая культура накладывают непроизвольные ожидания на ваше восприятие. И если бы это было не так, вы бы уже видели, вы бы видели до того, как собрались наблюдать.

Но мы не видим! И только потому, что видим всегда. То, что надо рассмотреть, столь привычно и обычно, столь плотно присутствует каждый миг, что мы научились отстаивать свое видение от него, как от навязчивой помехи. Именно эту постоянную помеху и придется научиться видеть, потому что она и есть та наша природа, которую надо познать.

Пока я обобщенно называю ее Сокровенным человеком. Это сложное понятие, включающее в себя много того, что скрывается внутри привычного тела и за вездесущей личностью. Скрывается, потому и сокровенное.

 

 

Часть четвертая

СОКРОВЕННЫЙ

ЧЕЛОВЕК

 

По мере развития навыков самоосознавания все чаще замечаешь в себе то, что слишком привычно и обыденно, чтобы даже иметь имя. Искусство самонаблюдения начинается с открытия способности повернуть взор с внешних вещей на самого себя. Но достигается оно лишь теми, кто в этом самом неразличимом единстве, именуемом собою, начинает прозревать составные части.

Для начинающего существуют только тело и еще что-то внутреннее. И поскольку тело тоже имеет наружную и внутреннюю часть, мы довольно долго не в силах различать внутренность тела от собственно себя. В сущности, все огромное естественнонаучное сообщество застряло на этой стадии.

При этом мы прекрасно понимаем, что голод отличается от любви, а телесная жажда от жажды духовной. И вполне можем сделать вывод, что когда ты духовной жаждою томим, то это происходит не с телом и не с его нервной деятельностью, даже высшей. Все подобные странные состояния, чрезвычайно раздражающие физиологов, должны кому-то принадлежать, но не телу. Предположительно, кому-то скрывающемуся или скрытому внутри тела. То, что искать его надо внутри, мы не сомневаемся, потому что постоянно испытываем ощущения, исходящие из телесных глубин, но к телу не относящиеся и телесностью не объяснимые. Но и предположить, что внутри нашего вещественного тела скрывается некто или нечто еще, подобное телу, трудно и даже пугает.

Между тем наблюдательный человек накапливает слишком много наблюдений вещественностью никак не объяснимых. Более того, не объяснимых и без допущения, что все эти наблюдаемые ощущения и движения не разрозненны и не случайны. Лишь привязывая свои ощущения к чему-то цельному и во многом подобному телу, получаешь возможность их объяснять.

Очевидно, подобные наблюдения собирались всеми народами с древности. И наш народ их тоже собирал и пытался объяснять. Так родились мазыкские предположения о наличии у человека нескольких тел, вложенных одно в другое, подобно матрешке. Одно из них, если верить многочисленным рассказам очевидцев, чрезвычайно похоже на тель, то есть физическое тело. Именно его видят как привидения. Мазыки предпочитали звать это тело Призраком. Призрак очевиден, и если тебе хоть раз удавалось столкнуться с ним воочию, сомнения становились просто неуместными.

Определенно, когда мы умираем, душа выходит из тела именно в Призраке. Но надо полагать, что Призрак со временем должен разрушаться, как и тель. По крайне мере, то, что привидения часто видят в той одежде, в которой человек ходил, свидетельствует, что в призраке есть временные, невечные части.

Если ты принимаешь, что у тебя есть Призрак и это некое тело, причем весьма внешнее, как и тель, то можешь его обнаружить в себе и до выхода из тела. Осознав Призрак однажды, ты можешь его изучать и постепенно понимать, что он есть и что он может. И тогда приходит поразительное ощущение — что ты всегда его знал и все ощущения призрачного тела привычны, потому что именно их ты и испытываешь, когда не отличаешь себя от тели. Но вслед за этим приходит еще более поразительное ощущение: не все внутренние ощущения объясняются Призраком. Там, в глубине, скрывается кто-то еще!

Принять наличие в себе еще какого-то скрытого тела непросто. Поэтому мазыки называли это Сокровенное тело Скенью — чужаком. Это тот самый, про кого в сказке сказано: отдай мне того, кого в доме не знаешь. Эта сказка неслучайная, она про ученичество колдуна. А то, что неведомый и сокровенный, отделившись от отца, идет учиться к водяному царю, свидетельствует, что это обучение ведогони, то есть искусству взращивания особого тела, в котором добываются знания.

Тело это — ведогонец — считалось бессмертным. Но его еще надо было вырастить в себе, для чего требовалось одеть в особую «стихиальную» плоть именно скень. Для этого скень надо осознать и познать. Искусство это не из простых и, похоже, одно из древнейших. Поэтому о нем особо.

Пока же мы пойдем путем культурно-исторической психологии — познавая себя последовательно, слой за слоем. То странное Нечто, что ощущается как то, что внутри, не познать за одно усилие. Его либо придется делить на части, либо оно вынудит сдаться.

Это цельное нечто в старину называли Сокровенным человеком. Но мы уже можем уверенно допустить, что в это понятие вошли и душа, и Призрак, и что-то еще, что постоянно хочет высунуться и вмешаться в твои поступки.

Это желание внутренних частей явить себя мы и используем для познания. Все, что нужно, — быть наблюдательным и уметь отсекать понятное как лишнее: не то и не то!

Глава 1. Исходное

Мы все имеем весьма немалый опыт и храним в памяти бесконечное количество воспоминаний как о внешнем мире, так и о самом себе. К сожалению, эти опыт и память не превращаются в знание себя, пока у нас не хватает культуры осознавания. Мы слишком мало обращены вниманием на самих себя, чтобы с определенностью замечать отличия и смены внутренних состояний.

Отсутствие осознавания не является, однако, некой сверхесте- ственной помехой, которую не дано преодолеть как своеобразное свойство человеческой природы. Как раз природа наша предусматривает и саму возможность осознавания и даже, как это уже прозвучало, соответствующую культуру. Более того, любой из нас имеет опыт наработки культуры осознавания в тех делах, которые считал главными и к которым относился с предельным вниманием и желанием постичь.

Те, кто увлечен музыкой, обладают тончайшим различением звучаний: увлеченные живописью — тем же самым в отношении цвета, формы и композиции. Девушки мгновенно отслеживают все, что у них шевельнулось в душе при виде парней, и не менее тонко — в отношении того, как к ней относятся подружки. Парни в этом отношении значительно тупей, зато они хорошие ценители того, как им водят травинкой по спине... Каждый может найти, в чем он хорошо разбирается, и это будет тем, в отношении чего он создал культуру осознавания.

Поэтому надо признать: в отношении внутреннего мира у нас отсутствует не осознавание, а культура осознавания. Мы имеем огромный запас непроизвольных наблюдений над проявлениями своего внутреннего мира, но не обладаем различениями, а в силу этого не можем имеющиеся образы превратить из памяти в знания. Осознавание, то есть превращение воспринятого в знания, не происходит.

Что такое эти различения, которых нам недостает? Это не способность различать. Она у нас определенно есть. Различения — это

некие метки или имена для разных предметов. В сущности, это описание того явления, которое мы собрались исследовать. Описание самое общее, поверхностное, но обозначающее части сложного явления как самостоятельные. В общем, в данном случае различения — это возможность дать имена всему, что входит в доселе неразличимое единство, а с именами и начать описание каждой такой наименованной части как самостоятельной.

Нечто подобное происходило со всеми науками в начале их становления. До появления анатомии человек мог сказать про себя лишь то, что у него болит что-то в груди или животе. Чтобы родилась наука, необходимо, глядя на некую нерасчлененность, задаться вопросом: а что именно там болит? Например: у меня болит душа. А что именно может болеть в душе? Или: я чувствую странные ощущения в груди. Что это может быть? После такого вопроса могут появиться анатомические и физиологические объяснения. Но все они будут лишь предположениями, даже если выглядят весьма убедительными. И лишь полноценное исследование позволит найти истинный ответ.

Суть поиска всегда одна: мы внезапно осознаем некое ощущение, идущее из того самого неразличимого «внутри», и задаемся вопросом: что это? После этого разум начинает подбирать самые простые и очевидные ответы из той культуры, которой мы уже владеем. Это культура тела, безусловно. Даже если мы не отдаем себе в этом отчета, мы все воспитаны в культуре тела, которая включает в себя анатомию, физиологию и медицину. И если у нас не хватает знаний, чтобы объяснить замеченное, у нас хватает культуры, чтобы найти соответствующий источник знаний, например врача или книгу.

Когда мы болеем, мы всегда можем найти соответствующее лечение и даже сердимся на плохих докторов, которые не сразу разобрались в нашей болезни. И это тоже признак культуры, культуры тела. И такая же культура со всей определенностью нам подсказывает, что в некоторых случаях врачи не — помогут, болезнь не телесная. Надо искать психолога или попа. Есть искушение сказать, что это культура души, но стоит начать с культуры сознания.

Сознание как среда нашего обитания подобна веществу тела в этом отношении. И мы относимся к нему как к тонкоматериальному веществу, заполняющему мир. Этот мир как бы вложен в мир-природу. Мы называем его обществом. Но в нем точно так же есть пространство, есть вещи, есть причинно-следственные связи и есть тела — для жизни и использования вещей.

Разница лишь в том, что все это сделано из вещества сознания и поэтому вещи мира-общества — это образы, а тела — личности. Но вещи эти доступны воздействию, их можно присваивать, ими можно делиться. А личности испытывают боль и удовольствия. Слово же «удовольствия» составлено из двух слов: «воля» и «уды» — воля уд. Уды — это члены, органы тела. И если личность может испытывать удовольствие, это очень точный признак наличия в ней членов или частей. Причем в чем-то подобных телесным удам — желудку или срамным удам. То есть тем органам, которые постоянно испытывают желания, охоту, похоть и которые приходится столь же постоянно сдерживать, не давая им воли.

Но если в это вглядеться как в работу желудка или половых органов, то довольно легко понимаешь: хочет не желудок и не половой член. Они лишь те органы, через которые это желание можно удовлетворить, что, кстати, и будет ощущаться удовольствием. Но хочет все тело, стоящее за этими членами, — это его потребность выражается в определенных желаниях, для удовлетворения которых созданы особые органы.

Если нечто подобное верно и в отношении личности, значит, у нее тоже есть устройство, состоящее из внутренней части и вынесенных наружу органов, или членов, испытывающих желания и удовлетворение от лица всего тела. Личность в таком случае оказывается первой составной частью Сокровенного человека, которой надо заняться.

Вот так мы внесли первое различение в свое понятие и о личности, и о Сокровенном человеке. Оно пока еще предположительное. Но оно уже позволяет вести определенный поиск. Все эти предположения вызывают сомнения и могут быть неверными. Но у нас нет иного способа познать неведомое, разве что сразу объявив, что его нет. И это тоже будет неким знанием, хотя и ложным. Впрочем, огромные сообщества людей живут в таких «знаниях», удовлетворяясь тем, что могут сказать себе: я не хожу

в ту темную комнату не потому, что боюсь, а потому, что знаю: там ничего нет.

Между тем из темных уголков моего внутреннего мира постоянно выскакивают необъяснимые ощущения и беспокоят меня. А когда я задумываюсь о них, то ощущаю трепет, подобный сполоху: не бессмертен ли я?!

Глава 2. Созерцание личности

Личность определенно часть Сокровенного человека, поскольку она и создана для того, чтобы что-то спрятать.

Когда-то теория личности была весьма популярной темой в академической психологии. Но когда-то в академической психологии все было популярными темами, а сейчас это выжженное княжество... Причина, на мой взгляд, очевидна: личность никак не объяснима из теории условных рефлексов и нервной деятельности. Эта тема — наследие психологии сознания. Но психология сознания умерла или была убита, как, к примеру, психологическое самонаблюдение.

В советское время наша психология еще пыталась самостоятельно думать о личности. Но после падения Советского Союза психологи сдались, и теперь на книжных полках только американские теории персональное™. Они столь же пусты, как и советские попытки понять личность, но ими хотя бы торговать можно.

Между тем, если не пытаться с помощью теории личности укреплять психофизиологию, личность может стать самой лучшей ступенью к действительной науке о душе. Надо лишь не притягивать ее к искусственным гипотезам, а описывать то, что есть. А есть удивительное сочетание тела и сознания, дающее в сумме то, что мы называем человеком. Однако даже самые простые попытки упростить предмет исследования, разбивая его на составные части, показывают: тель не предмет психологии, хотя вся нервная деятельность, включая высшую, относится к ней и только к ней. Тель — это вещество, и, сколько бы мы ни говорили о высокой организации вещества, личность и сознание ощущаются чем-то совершенно особенным.

При этом бесспорно, что сознание обслуживает тело, удовлетворяя телесные потребности. И это, безусловно, отражается

в личности. Хотя было бы вернее сказать, что не сами потребности тела становятся чертами личности, а отношение к ним. Человек, способный подчинять себе телесные потребности, считается сильной личностью. А то, что кто-то подвержен слабостям вроде обжорства или похоти, считается личностными чертами.

Таким образом, наличие образов обслуживания телесных потребностей еще не признак личности. Это скорее составные части разума. И пока разум просто признает эти потребности и удовлетворяет их, никакая личность еще не родилась. Личность — это не то, что мы делаем, а то, как мы это делаем и ради чего. Личность творится разумом, а потому всегда ради какой-то цели. И если мы начинаем вглядываться, то обнаруживаем, что естественные потребности, если они удовлетворяются столь же естественно, не считаются личностными проявлениями.

Личность рождается тогда, когда разум ставит цель, отличную от естественной. Животные живут естественно, и хоть мы и видим их разумность, мы не считаем их личностями, хотя и не можем этого объяснить. Личность не нужна для удовлетворения естественных потребностей и выживания в природе. Зато она необходима для выживания в обществе, и цель ее всегда — занять в обществе то место, которое человек считает достойным. Именно это определяет все особенности и характерные черты личности.

При этом «веществом» личности, безусловно, является сознание. Точнее, сознание, превращенное в образы. Образы эти жестко привязаны к физическому телу, а многие из них просто есть образы тела, но всегда с дополнительной частью, называющейся внешним видом. Иными словами, личность творится из образов, отвечающих на вопрос: как я выгляжу? А выглядеть нам надо для каждого случая и каждого человека по-разному, в соответствии с целью, которую мы преследуем.

Поэтому личность — это способ выглядеть для других, что и отразилось в русском слове личность, производном от личина — маска. Личность — это набор поведенческих масок, созданных разумом для выживания в мире людей, то есть в обществе. Но выглядим мы как тела, и поэтому личность всегда есть образ тела, соответствующего той задаче, которую я решаю в обществе.

При этом основная задача личности всегда одна — производить правильное впечатление на других людей. Это значит, что образы личности всегда двойные, соответствующие двум вопросам: так ли я выгляжу, чтобы произвести нужное впечатление. То есть оказываю ли необходимое воздействие? Это самая суть личности. И мы все большие мастера подобных воздействий. Каждая встреча, особенно с новыми людьми, тщательно готовится нами и продумывается и с точки зрения внешнего вида и в отношении воздействия, которое надо оказать, и в отношении впечатления, то есть отпечатка, который должен остаться в сознании человека, чтобы он мог работать с моим образом.

Дать человеку возможность работать с образом тебя — значит дать ему возможность вписать тебя в образ своего мира. А это делает тебя нужным и улучшает выживание. Личность не просто странник по мирам: она всегда житель одновременно множества миров, и суть ее воздействия в том, чтобы остаться в памяти как можно большего числа людей.

Этим определяется яркость личности. Чем она ярче, тем легче входит в сознание других людей. Поэтому мы все работаем над яркостью, увеличивая количество света в своей личности. Для этого одни учатся гореть ровно и сильно. Другие — вспыхивать, поражая воображение. Вспышка, безусловно, способ поразить воображение, то есть заставить его перевести увиденное в образ. Следовательно, личность имеет соответствующий орган, и это надо учесть. Но еще важнее принять, что личность как-то сопричастна огню.

Вспышки, безусловно, более легкий способ воздействия, чем ровное горение. Так они вскрывают защиты других людей, помещая в их сознание такой образ, какой им выгоден, и заставляя думать о себе в соответствии с заложенным образом. Вполне очевидно, что при дальнейшем общении это дает преимущества: человек глядит на тебя, но видит сохранившийся образ и не замечает мелкие несоответствия.

В этом опять же отражается природа личности, ее свойство быть маской и скрывать настоящее. Это суть личины. Так личность скрывает физическое тело. При первом знакомстве мы видим только тель, и она нам может сильно не нравиться. Но по мере сближения мы начинаем видеть нечто иное, и оно скрывает от нас недостатки физического тела. Человек, который не понравился вначале, вдруг становится очень милым. Поведенческие проявления личности очень легко перекрывают недостатки физического тела. Это потому, что мы, люди, живем не с телами, не с веществом. Нам нужен человек, а личность гораздо большее тело человека, чем тель.

Это надо отметить и осознать: мы глядим на человека и видим его по-разному в начале знакомства и впоследствии. Точнее, вначале и после мы видим два разных тела. Если вы это осознаете, то поймете, что умеете видеть личность как тело и всегда умели.

Личность видна как тело, и она ведет себя как тело, хотя и состоит из образов. Но образы — это всего лишь иное вещество по сравнению с телью. Вещество сознания гораздо более тонкое и, что очевидно, обладает другими свойствами, чем вещество тели. Однако и тель состоит из веществ разных уровней. Изрядная часть его жизнеобеспечения производится электричеством, которое вырабатывается соответствующими органами тела. Нейрофизиология этим и ограничивает работу электрических органов.

Но если мы вдумаемся, то поймем, что нервная система, то есть электросистема физического тела, должна не только вырабатывать биоэлектричество и передавать его внутрь тела. Она еще и должна принимать управление со стороны личности как набора образов поведения. Поведение всегда вызывает телесные движения, а они невозможны без работы электросистемы. Следовательно, личность должна как-то воздействовать на нервную систему, чтобы вызвать необходимые ей телесные движения. Это невозможно, если между веществом личности и веществом нервной системы совсем нет качественных соответствий.

Иначе говоря, образы сознания не могут быть идеальны в марксистском понимании. Они лишь тонковещественны, но вещественны настолько, чтобы вызывать движение электрических токов прямо или через некоего посредника. Посредник этот и назывался в старину Призраком. Именно он управляет нервной системой человека, когда требуется вызвать движение, соответствующее определенному образу.

При этом Призрак, как я уже описывал, полностью соответствует физическому телу — это определяется именно тем, что он должен управлять движениями тели. В силу этого он воспринимается как еще одно тело, которое мы не видим и одновременно всегда видим. Слепота в отношении Призрака не действительная, а всего лишь психологическая. Обычный человек не нуждается для своих жизненных задач в том, чтобы знать, как работает его физиология. Даже представления о кровеносной системе становятся общей культурой очень поздно. А то, что сердце обеспечивает кровообращение и работает как насос,— открытие последних веков. Так же нам в быту не нужно знать о Призраке, чтобы двигаться.

Тем не менее, если мы зададимся вопросом и дадим имя этой части своего устройства, оно станет очевидным и начнет обрастать знаниями. Так рождается культура самонаблюдения. Мы знаем про Призрак, потому что все время им пользуемся, а иногда в нем и гуляем, выходя из тела. И мы знаем его как тело, хотя ощущаем лишь частью тели. Однако у всех есть опыт пребывания в иных телах, хотя бы во сне. А вот опыта бытия без Призрака у воплощенных людей нет. Поэтому личность всегда осознает себя личиной как для тели, так и для Призрака. И очень естественно управляет ими. И это создает изрядные психологические сложности при познании самой личности. Судите сами.

Если ты все время знаешь себя как тело, а образ тела для тебя именно тело физическое, даже если ты вышел в тонком теле Призрака, то ты невольно считаешь его единственно возможным телом. Конечно, ты можешь допускать, что есть тела животных, но ведь они принципиально точно такие же.

И вот ты обращаешь взор на себя и пытаешься рассмотреть личность. И она для тебя точно такая же — с руками, с ногами, и с головой... Именно органы физического тела становятся для нас тем, что мы ожидаем найти в тонких телах, и потому видим обязательным устройством и ищем при самопознании.

Но это лишь оболочка. И вовсе не обязательно, что другие тела похожи на наше физическое тело.

Глава 3. Иные тела

Привычка делает нас слепыми. Это действует в отношении любых тел. Мы непроизвольно исходим из того, что любые наши тела должны строиться по образу и подобию тели, хотя это тель создана по образу и подобию. Впрочем, более вероятно, что она выращивалась как нечто дополнительное к образу мира нашего воплощения. Иными словами, тут поработал естественный отбор наилучших признаков. И это очень важно принять: тела должны соответствовать мирам, для которых созданы. Это закон и он распространяется и на личность.

Как и слепота. В отношении личности нам так же свойственно считать правильной только привычный тип личности, иначе, личность нашего культурного типа. Так для американца все остальные народы как бы полулюди, а финский язык вообще бы стоило запретить, поскольку американец не в силах его изучить. Русские же считают других «странными» — иностранцами — и «не имеющими языка» — немцами. И очень удивляются, когда кто-то не понимает, если ему «русским языком говорят».

Ни один из создателей психологических теорий личности не попытался разобрать топологию личности. Иными словами, в психологии не существует описания органов этого тела. При этом совершенно необязательно видеть личность телом, чтобы заметить, что у нее есть органы. Достаточно понять, что личность обеспечивает выживание во вполне определенном мире и описать ее как набор орудий выживания.

Для этого необходимо задаться соответствующим вопросом: что такое общество и как я в нем живу? В данном случае совершенно не требуется давать социологическое и вообще научное определение. Достаточно заглянуть в себя и увидеть, каким образом общество присутствует в вашем сознании.

Поскольку культуры самоосознавания нам всем не хватает, то многое окажется странным и потребует осмысления. Например, изрядная часть общества обычно не рассматривается нами как общество. Это просто люди, причем отдельные. Вроде наших близких или друзей. Они для наблюдателя скорее часть меня, чем часть общества. Однако скажите про них: это мое общество, — и все встанет на места.

Общество состоит из людей. Поэтому и вы тоже общество, и вообще человек — существо общественное. Поэтому надо принять, что за деревьями не видно леса, а за людьми, нас окружающими, — общества. Тем более что изрядная часть общества, составляющая мой личный мир, вообще не имеет человеческих тел. Точнее, эти люди проявляются в моем мире сквозь тела других людей. Так происходит с умершими или давно пропавшими из круга общения. Людей вроде нет, но они живут в нашем сознании и, главное, вполне способны оказывать воздействие на наше поведение.

Знаменитое грибоедовское: что станет говорить княгиня Марья Алексевна!? — пример такого присутствия общества при отсутствии человека. Нам совершенно необязательно видеть человека во плоти, чтобы общаться с ним. И это настолько важно, что заслуживает внимания и осмысления.

Человек не плоть, он лишь случайно и временно бывает воплощен. При этом он остается прежним существом, душой, привыкшей к отсутствию пространства, времени и преград для общения. Если ты кого-то любишь, они уже с тобой. Надо только принять, что главная жизнь — жизнь души. Душа и выбирает тела, которые больше подходят для ее задач. Судя по небрежности, с которой мы относимся к физическому телу, довольно часто это иные тела. И у них совсем непривычные органы.

Личность очень важна для подобной работы. Это иное тело, которое всегда доступно и очень хорошо известно каждому. Любые допущения и предположения в отношении личности проверяются простой и прямой очевидностью. Если я говорю, что личность имеет средства для воздействия на общество и других людей, то это не надо доказывать. Если я утверждаю, что личность обладает особым органом видения тонких вещей, то достаточно вспомнить, что любая личность видит личности других людей и сразу ищет способы воздействия именно на них, а не на тель. Или то, что личности видят устройство общества и силовые линии, его пронизывающие. Ведь это не физическое тело входит в кабинет вельможи слегка согнувшись — это личность видит власть и применяет необходимое воздействие, чтобы управлять властью.

Мы можем считать, что все это делает разум. Однако способы поведения закрепляются в образах и превращаются в мышление и культуру. Именно там, в мышлении, и надо искать, как говорил Ухтомский, функциональные органы личности как тела, обеспечивающего выживание в мире-обществе.

И это великолепное упражнение, раскрывающее способность видеть любые иные тела.

Глава 4. Тело личности

Учась созерцать иные тела, мы должны осознать, что непроизвольно переносим на них свои ожидания, вызванные созерцанием физического тела. И выражаются эти ожидания не только в том, что мы предполагаем у любых тел наличие рук, ног и рта, но и в том, что мы предполагаем их видимыми. Впрочем, и это не самая хитрая из ловушек, от которых надо освободиться. Может быть, самое сложное, с чем надо справиться, — это то, что, ожидая созерцать органы иного тела видимыми, мы ожидаем и привычное видение.

Но у иных тел не только нет привычных нам органов в привычном смысле, но и видеть их привычным зрением невозможно. Тут нужно иное видение.

Такая постановка задачи может пугать, поскольку непроизвольно ожидается, что для видения тонких тел нужно особое, сверх- или экстрасенсорное видение. Не так страшен этот черт, как его малюют. Видение, которое необходимо, конечно, не зрение, но оно всегда есть и всегда нами используется. Прямо сейчас, когда вы глядите глазами, вы одновременно видите и все тонкие вещи, которые вам необходимы для жизни. А сомнения в себе рождаются оттого, что видеть эти вещи привычно и потому неинтересно. И вы хотите видеть нечто особенное. А его просто нет, почему и не удается раскрыть в себе никакой экстрасенсорики.

Так что же мы ожидаем увидеть как тело личности? В сущности, то, что наша личность показывает другим людям, когда подает или представляет нас. Она настолько хороша в том, как изображать определенного человека, что убеждает даже нас самих. И действительно, каким еще может быть тело личности, как не таким, каким его видят люди?

Люди видят не тело личности, а то, что личность им показала. Для этого она использовала то тело, которое лучше всех доступно зрению, и не показала себя на его фоне, а спрятала за ним. Задача личности — управлять поведением других людей, вызывая у них нужное отношение. А управлять лучше скрытно. Поэтому личность использует личины, задача которых, как и любых масок, с одной стороны приукрашивать, а с другой — прятать. Приукрашивает она тель, а прячет себя.

Чтобы увидеть личность саму по себе, первое, что надо сделать, — отбросить физическое тело, исключить его из восприятия полностью. И даже если вы без него не представляете себе человека, достаточно задаться вопросом, какая у него личность, и тель из восприятия пропадет. Правда, ответ еще не будет описанием тела личности, но он перенесет нас в пространство личности. И перенесет достаточно надежно, потому что мы все, оказывается, постоянно оцениваем личность человека.

Мы оцениваем тела, любые. В первую очередь, либо на предмет использования их, либо сравнивая с собой, чтобы убедиться, что у нас все хорошо. Когда мы глядим на тель, мы оцениваем ее либо сексуально, либо сопоставляя со своей телью — чья красивей. Соответственно, над чем в себе стоит поработать, скажем покачавшись на тренажерах или подкупив украшения и одежду. Одежда сама работает как личность. Правильная одежда должна скрывать недостатки тела и подчеркивать достоинства.

У естественного тела нет недостатков. Лишь личность создает их, как и достоинства. И творит их личность именно исходя из ожиданий, с которыми другие люди глядят на меня. Если они начинают ко мне хорошо относиться, высоко оценивая мою половую привлекательность, личность тут же оценивает привлекательные черты как достоинства и начинает их использовать. А непривлекательные прячет. Так и рождаются достоинства и недостатки физического тела у женщин. Если вы знаете, что они у вас есть, вы в пространстве личности. Чаще женской, потому что женская личность ожидает от мужчин именно таких взглядов.

Сами женщины глядят на мужчин несколько иначе. Их привлекает в мужских телах не столько сексуальная привлекательность, сколько то, как это тело будет полезно для жизни. Например, сможет защитить. Но гораздо чаще — украшать. Если для мужчины ресторан или танцы лишь часть пути к постели, то для женщины это место, где она покажет себя безопасно или красиво, в зависимости от того, каким мужским телом украсила себя.

И мужчины, хоть и изображают из себя тупых, прекрасно знают об этом и стараются соответствовать женским требованиям. Они качаются, одеваются, учатся правильно есть и говорить, чтобы женщинам рядом с ними не было стыдно. Но и эти требования знают и исполняют личности. Личности всего лишь используют тела, причем как свои, так и чужие, создавая неповторимый рисунок так называемого «человека» сразу из нескольких тел. Это мало кто замечает, но стоит впустить и осмыслить: личности мужчины и женщины, идущих в кино, состоят сразу из двух физических тел каждая! А личность родителя всегда дополняется телами детей...

Хотим мы или не хотим, но, глядя на эту очевидную способность личности использовать физические тела как украшения, придется сделать допущение, что личность не просто обладает такой способностью, но может иметь соответствующий орган. Проще всего его так и описать — как способность. И вообще всю топологию органов личностного тела проще всего описать именно как ее способности. Все ли они воплощены в соответствующие органы, вопрос, остающийся открытым.

Но тело личности — это не то тело, на которое удобно вешать украшения. Это то тело, которое вешает украшения. Само же оно при этом остается там, где мы оказались, задавшись вопросом: так как он как личность? Этот вопрос не описывает тело личности, но он выявляет личностные черты, ее достоинства и недостатки. И он делает очень важное: он перестраивает видение. Когда мы отвечаем на вопрос о личности человека, мы либо вообще перестаем видеть его тело, либо вспоминаем то, как его личность это тело использует. Но именно использует.

И тут мы оказываемся в совершенно измененном состоянии сознания. Рассматривая личность другого человека, мы полностью отключаем зрение и пользуемся только внутренним взором, рассматривая, можно сказать, воспоминания о личности. А на самом деле — ее образ. Это состояние надо осознать и закрепить как действительный способ видеть личность и ее тело.

Но тело личности скрыто за ее проявлениями, как, впрочем, и любое иное тело. Поэтому сначала надо описать именно их, описать как личностные черты, достоинства и недостатки и тем самым обложить этого зверя флажками в его логове.

Глава 5. Личностные черты

Для того чтобы научиться видеть тонкие тела, вполне можно начать с упражнения, во время которого описываешь личностные черты — свои или знакомых людей. Это важное упражнение самопознания, но с других начать проще. Упражнение лучше делать письменно, составляя список.

Начать надо с заглавного вопроса: каков он как личность? Каковы главные черты его (ее) личности? И, отвечая, просто записать эти черты, составляя этакий «психологический портрет». Любому руководителю будет полезно владеть этим искусством.

Например, каковы черты личности моей тещи? Поскольку вы не свободны в своих оценках близких людей, черты эти будут выскакивать в вашем сознании неупорядоченно, а то и предвзято. Их еще нужно будет расставить в определенном порядке, в соответствии со значимостью. Но это потом — вначале все подряд.

Итак,

  • Старательная.
  • Желает угодить.
  • Старается быть мягкой.
  • Заботливая бабушка.

Мало того, что этих черт оказалось при первом проходе слишком мало, очевидно, что они еще и неверно названы. У нас как бы нет языка для подобных описаний. Тем не менее это то, от чего можно оттолкнуться. Эти черты были названы моей женой, когда она смотрела на свою маму как на мою тещу. А теперь пусть сама теща скажет про себя.

Мои личностные черты как тещи:

  • Заботливая.
  • Внимательная.
  • Хорошая бабушка.
  • Скромная.
  • Осторожная, в смысле лишнего не сказать.
  • Умная, хотя язык не поворачивается, а дура — маловато будет. Назовем так: моя теща не дура.
  • Привлекательная.

 При этом, когда моя теща думает про свои личностные черты сама по себе, без меня, то есть не как о теще, эти черты совсем иные:

  • Целеустремленная и настойчивая в достижении своих целей.
  • Сильная.
  • Умная и видящая, по крайней мере, в отношении своих дочерей и их жизни.
  • Женственная.
  • Заботливая дочь.
  • Честная.

Оба описания, что очевидно, — это не описания действительной личности, а описание той личности, которой теща моя хотела бы быть и которая проявлялась в важные мгновения жизни, что значит, что эти черты действительно присутствуют в ее личности, но отнюдь не составляют всю личность. Поэтому мы даем оценку этих черт со стороны. Итак, личностные черты тещи как моей тещи.

  • Заботливая ли?

Старается, но я время от времени начинаю стонать от того, как я запущен как мужик рядом с ней. Иначе говоря, собственного знания о заботливости ей вполне достаточно, а то, что понимают под заботой и ожидают те, о ком она заботится, для ее личности несущественно. И это очевидная личностная черта — довольство собой. И поэтому мы можем внести ее и в тот список, где она не теща, а сама по себе:

  • довольство собой.

А заодно и следующую черту:

  • нежелание менять себя.

Причем, даже в том, что мешает жить всем. И это, насколько можно судить, личностная черта всех тещ.

Такая двойственность присутствует во всех чертах и описаниях. Потому что личность создается как орудие выживания в обществе и просто обязана обеспечить это выживание. Поэтому разум вкладывает в личность те черты, которые улучшают выживание. Что не значит, что любая личность живет именно ими. Но это определенно означает, что любая личность двойная и имеет внешние черты — как бы облик личности для других — и внутреннюю

личность, с которой борется, потому что ее черты вызывают неприятие у окружающих.

Поэтому, создав описание приятной личности, этакой «дамы, приятной во всех отношениях», надо создать описание и неприятной личности, то есть той, с которой постоянно боремся. Я бы сам назвал первым упрямство, но предоставлю слово дочери:

  • Ленивая.
  • Небрежная.
  • С ней невозможно договориться.
  • Упрямая.
  • Всегда права.

Вот теперь можно послушать саму виновницу торжества:

  • Незаботливая.
  • Ленивость — неленивость. С одной стороны, все время что-то делает, а с другой — все время не делает того, что требует подняться над обыденным трудом и бытом.
  • Упрямая.
  • Небрежная в быту.

Если вглядеться в эти неприятные списки, то обнаружится несколько личностных черт, которых не хотелось бы видеть в себе. Но если при этом обратить внимание, что в списках отсутствуют ожидаемые для тещи черты вроде жадности, склочности, сплетен, стравливания, зависти, то все окажется вовсе не так уж плохо. При этом именно такая искренняя работа вдруг выявляет явное недовольство собой. Его можно посчитать еще одной, упущенной личностной чертой. Но это было бы неверно.

Мы выявили один орган в теле личности. Все остальное — это черты, которые личность избирает и создает для жизни в обществе. Но создает она их, как ручейник — свой домик, из внешнего строительного материала. Но создать их можно только при наличии недовольства. Недовольство собой есть в каждом и всегда. Оно, как чувство холода или голода, свидетельствует о наличии некоего тела, которое может мерзнуть либо истощаться.

Вот так и ведется действительная работа над собой. Безжалостное выявление черт личности вынуждает личность показать оболочку и скрытое ею устройство. Только оно и есть истинная личность и истина личности. Поэтому ко всем выявленным личностным чертам надо относиться безоценочно: они есть у всех, лишь в разных наборах.

Главное — то, что можно рассмотреть с их помощью. А рассмотреть можно подлинное тело личности.

Глава 6. Внешнее тело личности

Настоящее тело личности использует тель, но не является ею. Когда мы говорим о личности, отвлекая мысль от тели, то имеем в виду исключительно личностные черты. Значит, она прячется именно за ними. При этом и личностные черты двойственны. Одни непосредственно направлены на других людей и предназначены оказывать на них воздействие. Другие принадлежат собственно личности и проявляются лишь на больших временных отрезках. Вот они-то нас и интересуют. Но они за слоями, которые еще надо преодолеть.

Личность многослойна: мазыки говорили, что она как капуста — тысяча одежек и все без застежек. Поэтому внешние слои личности назывались лопотью — одежками. Когда впервые задумываешься о том, что такое личность, то непроизвольно вспоминаешь внешний вид человека, а значит, думаешь о нем как о теле. Но тело довольно быстро оказывается всего лишь самым внешним слоем этой матрешки, и рождается первое разделение: тело у него видное, а как он как личность?

И тогда видение перестраивается, тело становится лишь внешним знаком или знамением личности. Может даже появиться ощущение: к этому телу привязана определенная личность. Но в целом тело становится нужно лишь на краткий миг определения, о ком именно идет речь. После этого внешнее зрение пропадает и включается внутреннее, способное видеть невидимое. А именно поведение. Именно по поведению мы судим о личности дальше.

При этом, как только наше восприятие личности переключается на поведение, мы начинаем различать в ней личины, облики и обличья, то есть разные способы проявлять себя и оказывать воздействие на других. Иными словами, та личность, которая скрывается за телом, оказывается весьма разнообразна. К тому же

она чрезвычайно подвижна и меняет средства воздействия очень быстро. Если личности не удается добиться желаемого в определенном облике, она начинает перебор личин и меняется на глазах — то, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя...

И ты начинаешь видеть, что смена личин есть в сущности смена личностей и что ты мог, договариваясь с человеком, договориться с одной личностью, а придя за долгом, обнаружить другую. И того человека, который обещал, просто нет. Иначе говоря, нет никого, кто тебя обманул. Надо не долг требовать, а возвращать ту личность, которая брала в долг. Это один пример того, как личность может портить людям жизнь.

В действительности примеров подобных сложностей может быть множество, но важно лишь одно: насмотревшись на игру личин, обликов и обличий, начинаешь видеть, что это лишь нескончаемая смена одежек. А одежда, как мы знаем, меняется в зависимости от погоды или обстоятельств. Поэтому и личность человека меняется постоянно, следуя за обстоятельствами. Но не менее очевидно и то, что одежда покрывает нечто неизменное, некое тело, которое внутри.

Таким образом, оставив позади физическое тело, мы начинаем видеть телом личности то, как она проявляет себя в поведении, но это тело тоже внешнее и ненастоящее. И телесность его так же чрезвычайно зависима от тели, ведь поведение — это ведение тела. Ведя себя, мы водим свои тела—телка или телушку, как говорили мазыки. Мы одеваем их в правильную одежду, подходящую задаче, причесываем, красим, снабжаем орудиями и водим по образам действия.

Это тело личности можно назвать телом поведения, а можно — лицедеем. Именно оно, постоянно меняя маски, изображает с помощью тели то, что нужно людям, чтобы добиться желаемого. Оно может быть важным и значимым, может — игривым или задумчивым. Любит изображать из себя зверушку, но может и зверя. Просто вспомните роли ваших любимых героев, и вы поймете, что сами всю жизнь делаете то же самое.

Лицедей — тело поведения — это внешняя оболочка, за которой стоит кто-то, кто постоянно следит за его успешностью и меняет те личины, которые проиграли. Вот он гораздо больше подходит на роль внутреннего тела личности. Но чтобы его рассмотреть, придется еще раз перестроить видение.

Глава 7. Внутреннее тело личности

Мы учимся видеть иные тела на примере личности. По всем своим проявлениям она узнается как тело, приспособленное для выживания в особом мире-обществе. Но то, что мы на первый взгляд посчитали телом личности, на деле оказалось лишь тем, чем личность прикрывается. И тель, и всяческие облики, состоящие из образцов поведения, лишь оболочка для чего-то более глубокого. А что может быть глубже обликов? То, что эти облики творит и использует.

Мазыки называли подобные устройства сознания облачными матками. И поскольку это понятие используется во множественном числе, речь уже не идет о каком-то одном теле. Облачные матки, если вглядеться, — это сложные устройства, обслуживающие главные цели личности.

Цель сама по себе непроста по устройству. Она состоит из внутреннего позыва вроде страсти или желания, из места в пространстве мира, которое надо достичь, чтобы удовлетворить свое желание, и из задачи, в которую превращается путь к этому месту. Чтобы преодолеть встречающиеся помехи, матке приходится творить орудия для преодоления помех. В точности как разуму. Только так матка достигает своих целей в обществе.

До тех пор пока цель не достигнута, желание не может быть удовлетворено. Неудовлетворенное желание вкладывает силу в порыв к цели. Благодаря этому матка не успокаивается и творит все новые орудия. Ими являются личины, облики и обличья. Следовательно, облачные матки не только имеют устройство, но им еще и доступен источник жизненной силы, которую они и вкладывают во все свои творения.

Есть искушение посчитать телом личности именно облачные матки. Но они больше похожи на органы вроде желез слюноотделения или иной секреции.

Однако эти образования отличаются от органов в привычном для нас смысле тем, что они не существуют постоянно, а творятся по мере надобности, то есть для достижения определенных целей. И даже если такие цели переходят из жизни в жизнь, все же это «функциональные органы», по выражению Ухтомского. В таком случае действительным органом правильнее было бы считать то, что творит облачные матки, скажем способность создавать временные органы достижения целей.

Мы еще раз выходим на понятие способностей, которые и рассматриваются как действительные органы тела, которое мы ищем. При этом, что необходимо отметить, работа облачных маток чрезвычайно напоминает работу разума. Он точно так же исходит из моих желаний или душевных порывов. Точно так же намечает путь к тому месту в мире, где эти желания будут удовлетворены, и делает из этого пути задачу. И работает он с образами.

Разница в том, что образы разума короткие, в силу этого гибкие и легко меняются, а личины и облики живут долго и оказывают воздействие не только на образ жизни, но и на физическое тело человека. Тела наши достаточно гибки, чтобы менять себя в соответствии с требуемым образом. Образы, управляющие поведением человека большие и очень жесткие. Они живут годами и даже десятилетиями. Облик врача включается каждый раз, когда человек приходит на работу, а облик учителя может не сниматься даже дома. Эти образы буквально впиваются в нас и даже живут вместо нас и думают за нас. Человек в определенном образе не только ведет себя, но и думает определенным образом.

Все это разнообразие и обилие образов поведения исходно творится разумом, но впоследствии переходит в особое пространство сознания, окружающее разум. В сущности, все образы поведения — это лучшие из найденных разумом образов действия, но доведенные до завершенности и превращенные в образцы. Поэтому речь должна идти не об образах, а об образцах поведения.

Эта особая часть разума, куда перемещаются образцы поведения, включая личины и облики, называется мышлением. И поскольку мышление занимает вполне определенный объем сознания, о нем вполне можно говорить как о теле, тем более что оно обладает протяженностью, что есть первый признак тел, если верить Декарту.

Однако управление поведением не однозначно включает в себя то, что мы уже рассматривали как личностные черты. По крайней мере, их необходимо рассмотреть и объяснить.

Глава 8. Образ себя

Пока мы говорим о поведении или о воздействии на других людей, в личности все ясно и есть определенность во всем. Но когда мы начинаем описывать свою личность или личность знакомых нам людей, многие черты не укладываются в понятие управления или поведения. Куда отнести леность или мягкость? Как быть с жадностью или болтливостью? А ведь это определенно связывается для нас с личностью человека.

Однако вспомним, как мы делали описание собственной личности. Исходный вопрос был: каковы черты моей личности? Или: каков я как личность? Но если его уточнить, то вопросы незаметно меняются. Например, чтобы сдвинуться с мертвой точки, когда не знаешь, что писать, можно уточнить: что мне в себе не нравится? И чем я в себе горжусь? Или: что отличает меня от моих друзей? Чему я завидую и готов подражать? Правда, это действенные подсказки?

Действительно, когда появляются подобные «уточняющие вопросы», говорить становится проще, как если бы ты не очень понимал, как описывать черты своей личности, а теперь знаешь, как их описывать. Так ли это? Не произошла ли незаметная подмена?

Подмена действительно есть. Нам непросто описывать черты личности, поскольку мы не слишком хорошо знаем, что она такое. Нам проще описывать себя, как мы себя ощущаем. И мы непроизвольно подменяем черты личности «своими чертами». При этом мы не слишком хорошо знаем и себя, точнее — что считать собой. Это «себя» включает все, что успеваешь заметить, обращая взор вспять. В том числе и личность, и не личность. Естественно, говорить становится легче, а вот рассмотреть личность — сложнее. Поэтому необходимо ввести еще одно важное понятие самопознания — Образ себя.

Образ себя — это тот образ, с которым работает разум. Точнее, это сложный образ, составленный из нескольких. В основе — образ тела, с помощью которого разум решает задачи, связанные с физическим миром, или миром-природой. С его помощью разум мысленно бегает, прыгает, лазает по деревьям, дерется, борется, танцует, протягивает руки и срывает яблоки. Вполне естественно, что этот образ включает представление о себе, как бы несет внутри себя некую точку Я, соответствующую осознаванию себя собой в действительности.

Однако это тело для природы обладает не только размерами, мышцами и определенным количеством суставов. Оно еще обладает чувствами и качествами. Так, оно может испытывать чувство голода и чувство жажды, и образ себя это учитывает. Также он учитывает все, что определяет решение пространственных задач: силу, ловкость, подвижность, умелость. Все это, подчеркиваю, определяется исключительно качествами окружающего мира и задачей выживания в нем. Если цветное зрение помогает выживать, образ себя учитывает такие способности.

Однако человек живет не только в природе, но и в обществе. Здесь он точно так же должен выжить. Так же, но не так же. Здесь, чтобы перепрыгнуть с одного дерева на другое, нужно обладать не силой и ловкостью, а тем, что покорит ветку на избранном дереве. А «ветка» это всегда есть какой-то человек.

Переход в мир-общество коренным образом меняет все требования к телу, в котором мы живем и побеждаем. Теперь значение обретают только те свойства, которые вызывают чувства в душах других людей. Именно они и являются описанием того тела, которое мы ищем. Его черты — это свойства такого рода, какие совсем не свойственны тели. Весь мир меняется, и надо не просто улучшать то, что есть, а развивать СОВСЕМ иное тело. У этого тела два вида черт: одни воздействуют на людей, другие оцениваются ими. Так же, как физические тела других постоянно оцениваются нами как красивые или некрасивые, сильные или слабые, изящные или грубые, так и общественное тело оценивается в тех же понятиях.

Причем оценивается оно как изнутри, так и снаружи. Мы жадно ловим чужие оценки, но постоянно оцениваем себя и сами. Свои оценки сохраняются в Образе себя, чужие — в Образе для других. Вот он-то и разрастается до личности, то есть орудия управления поведением и другими людьми.

Исходно личность заимствует свои черты из Образа себя. Именно из них и творится зародыш Образа себя для других, то есть действительное тело личности. Именно там и зарождается Истиное тело, для которого личность подбирает оценки и черты, складывающиеся в мышление. То иное тело, которое мы должны научиться видеть с помощью этого упражнения,— часть разума, полностью воплощенная в плоть образов, то есть вещество сознания. При этом оно чрезвычайно похоже на матрешку, то есть сложено из нескольких слоев, соответствующих мирам и сообществам, в которых мы живем. Такое устройство Образа себя для других позволяет разуму использовать для каждой из задач Образ себя лишь в том объеме, который достаточен для решения этой задачи. Если задача строится в мире-природе, разум использует только Образ себя. А если в мире-обществе, то разум использует Образ себя для других.

Любой Образ себя себя используется в мережке вместе с образом мира. И мы их видим. Поэтому Образ себя можно видеть и со стороны, в отличие от личности, которая скорее скрывает свой образ, чем его показывает. Образ себя можно видеть и изнутри, и снаружи. Его даже можно потрогать.

Глава 9. Войти в образ

Есть такое актерское выражение — «вошел в образ». Оно означает, что актер сжился с тем образом, который играет, и стал достоверен. В быту это выражение означало несколько иное: не сжился, а заигрался, сам поверил, что и действительно теперь то, что играет. Например, сами выбрали бывшего друга начальником, а он так вошел в образ, что даже дома и с друзьями из нового образа выйти не может. Остается только переизбрать, чтобы вернуть человеку психическое здоровье...

Очевидно, что и сумасшествия, вроде всех этих классических наполеонов из палаты номер шесть — своего рода вхождение в образ, только без обратной двери, навсегда. Образ, в который мы входим,— это роль, то есть образ себя для других. Но когда он становится безвозвратным, это означает, что он стал образом для себя. Точнее, что этот образ себя для других слился с образом себя для себя и они больше не различаются самим человеком.

Вполне естественно, что актер, как бы ни «входил в образ», всегда отдает себе отчет, что всего лишь играет. А от человека, который входит в образ в быту, ожидается и даже требуется, чтобы он не забывал, что это всего лишь образ, который он отыгрывает. Следовательно, опасность отождествиться с исполняемым образом существует и даже постоянно где-то рядом. И причина этого не только в том, что некоторые образы очень желанны, а в некой возможности такого слияния на уровне устройства или природы нашего сознания. Эта возможность есть свойство нашей природы. Его и надо описать.

Что с чем в данном случае может сливаться? Очевидно, что образы имеют такую возможность — они одной природы. Более того — и это надо понимать отчетливо: образы эти не одинаковы, но дополнительны. Образ себя для других никогда не бывает полноценным, он лишь личина, маска, которая исходно рассчитана на использование Образа себя как некой основы. Без него Образ себя для других просто неполноценен!

Тут надо сказать несколько слов о природе Образа себя. Скорее всего, мы так же плохо понимаем, что это такое, как и Образ мира, к примеру. Понятие Образа мира довольно много использовалось в психологии, но и психологи не поняли его. Причем не поняли именно в его психологической сути. Если почитаете психологов об Образе мира, то не увидите его полноценного описания, зато столкнетесь с тем, что он исследуется либо как Модель мира, либо как Картина мира. И при этом лучшим примером будет научная картина мира.

Научная картина мира очень удобна для исследования, поскольку она очень подробно записана за три последние века. И именно эта запись позволяет судить о том, что это такое. А это — одно из мировоззрений, мировоззрение научного сообщества, которое пытаются привить человечеству вместо религиозной картины мира или первобытной картины мира. Но мировоззрения — это очень внешние вещи с точки зрения психологии: это способы видеть нечто внешнее и судить о внешнем. А Образ мира — это исключительно внутреннее.

Образ мира как психологическое явление живет в нашем сознании до любых мировоззрений и не в представлениях, а в ощущениях. И он мало чем отличается от Образа мира животных, у которых нет никаких мировоззрений. Попробуйте ткнуть себя уголком книги в глаз или ударить головой о стену, и, когда что-то остановит вас, вы испытаете вкус Образа мира. В нем хранятся настоящие знания об этом мире, обеспечивающие выживание. И обеспечивающие разуму возможность работать.

Вот так же и Образ себя — это нечто сотканное из ощущений и в силу этого предельно точно отражающее действительность. Никакое изображение чего-то иного для Образа мира недопустимо и даже противоестественно, поскольку сломает работу разума и вы просто перестанете стоять на ногах, будете садиться мимо стульев, забудете, как произносить букву «р». Образ мира — это действительная основа для расчетов разума, внутри которой он гоняет Образ себя, как полную копию того, что есть Я для этого мира. Малейшая неточность может стать смертельной, поэтому Образы мира и себя еще и постоянно уточняются и никакие отклонения в них недопустимы, поскольку они прямо управляют телесными движениями.

Образ себя для других просто не должен иметь такого объема знаний о действительном мире и даже самой возможности управлять телом. Ему достаточно уметь использовать Образ себя, уже существующий в разуме. Поэтому он и оказывается дополнительным к Образу себя. Дополнительным, но без возможности обратного воздействия на Образ себя. Ездить на этой машине он может, а вот вмешиваться в устройство — нежелательно. Благодаря этому можно создать множество образов для других, но в основе своей оставаться разумным и здоровым человеком.

Сумасшествие, похоже, начинается тогда, когда человек не просто считает себя другим и живет в его образе, а когда он начинает частично вторгаться в Образ себя и Образ мира, заставляя их неверно отражать действительность. Вмешательство в Образ мира или Образ себя трудно, но возможно, поскольку они всего лишь образы сознания, созданные нашим разумом, а значит, наши творения. Более того, в тайноведении любых народов есть даже обязательное требование научиться этому, поскольку без изменения этих ловушек невозможна свобода.

Однако, оставаясь в рамках того, чем мы являемся, приступая к этой работе, необходимо принять: для разума, обеспечивающего выживание в земных условиях, Образ мира и Образ себя строятся относительно тели, то есть вещественного, физического тела. Именно оно должно выжить и быть успешным в любых взаимоотношениях с этой планетой. Поэтому самая основа Образа себя — это телесные ощущения от взаимодействий с веществом окружающего мира. Соответственно, они же есть черты этого окружающего мира: в Образе мира плотность — в Образе себя ощущение плотности: в Образе мира жар и холод — в Образе себя их телесные ощущения.

В это очень трудно вмешаться. И Образ себя для других просто обязан исходить из этого, чтобы другие могли его понимать. А понимаем мы лишь то, что есть в нашем опыте. Таким образом, Образ себя для других просто не может слиться с Образом себя. Это так же не нужно, как корпусу машины слиться с ее двигателем. Каждый из них делает свое дело и нужен именно таким. Как же происходят такие подмены и слияния?

Через Образ себя для себя, конечно.

Глава 10. Образ себя для себя

Образ себя, как и Образ мира, современная психология отнесла бы к подсознательным вещам. Придумав подсознание, европейская философия чрезвычайно облегчила жизнь естественнонаучной психологии. С середины девятнадцатого века психологи, выделившиеся из философии новой естественной науки, постоянно упирались в то, что теория рефлексов не в силах объяснить душевную жизнь человека. Это выглядело опровержением исходной гипотезы, пока не придумали магических понятий.

Организм, рефлекс, инстинкт, бессознательное и подсознание стали основой психофизиологии. С их помощью можно было латать любые дыры в гипотезах. Так сложилась иллюзия, что у психологии в рамках естествознания есть объяснительные принципы. Ими и были эти самые понятия. Принципы, или простейшие, далее неразъяснимые понятия науки, тем и характерны, что, подобно аксиомам, не нуждаются в понимании, а просто принимаются такими, как есть.

Но есть они лишь в сознании ученых. Например, организм. Сейчас это слово стало даже не простонаучным, а бытовым. Например, любой алкаш может сказать, что не пьет последний стакан, потому что «организм не принимает». Раньше он сказал бы, что не принимает душа, с души воротит. И то, и другое лишь способ говорить. В действительности в обоих случаях речь идет лишь о теле. И никакого организма нет — есть лишь тело. А организм — это способ назвать тело иначе, когда, к примеру, хотят подчеркнуть, что говорят о теле научно.

Точно так же нет действительного определения, а значит, и понимания инстинкта. Да и о рефлексах спорили и спорят все физиологи. То ли это «непроизвольная реакция организма», то ли род привычки. Но определение рефлекса через «непроизвольную реакцию организма» включает в себя по меньшей мере два неизвестных. Никто не знает, что такое непроизвольность и насколько она отличается от подсознательности, а насколько — то же самое. Тем более непонятно, причем тут организм, если это чисто телесная реакция. Да и что считать реакцией — тоже вопрос, поскольку реактологи пытались заменить рефлексы реакциями.

И Образ себя, и Образ мира — это части устройства разума, сотворенные из самого вещества сознания. Поэтому они, безусловно, сознание, то есть воплощенные в образы знания о мире и о себе. Поэтому, когда мы говорим, что они часть подсознания или бессознательны, мы говорим не об их отношении к сознанию, а всего лишь о том, осознаем ли мы их, когда используем. Но этот вопрос нельзя решать людям, полностью отказавшимся от самонаблюдения как психологического метода. Это как раз вопрос самонаблюдения и самоосознавания. Он требует хотя бы минимальной культуры.

Осознаем ли мы, когда чешемся, что используем образ почесывания? Осознаем ли мы, что знаем, как надо писать или читать, когда пишем или читаем? Навскидку: нет. Нам это просто не требуется, потому что так мы усложним работу разума. Но доступны ли все эти образы для нашего осознавания, если мы поставим себе такую задачу? Безусловно. Причем мы очень легко восстановим и то, как учились читать, писать, и те образы, которые при этом используем. А вот чтобы разглядеть, что даже почесываемся мы в соответствии с определенным образом, будет труднее. Однако если поглядеть на то, как чешутся люди разных культур, то станет очевидно, что и мое личное почесывание делается по определенному образу, но я учился этому в слишком раннем детстве и просто забыл. Забыл — это бессознательное? Или это подсознание? Или же это все то же единое сознание, но в разных его частях, где постоянно используемые части хорошо помнятся, а редко используемые — забываются? Есть искушение сказать, что забытое и есть подсознательное, но это было бы гипостазированием, то есть творением ненужных, лишних сущностей только ради того, чтобы не говорить на обычном языке. Иначе говоря, зачем было придумывать подсознание, если это всего лишь забывание?

Подобное вдумчивое вглядывание в используемые нами понятия обнаруживает, что деление сознания на сознание, подсознание и надсознание — искусственно и создано лишь затем, чтобы говорить о выходящем за телесные рамки, не выходя за рамки естественнонаучного способа говорить.

Образ мира и Образ себя не осознаются во время использования, как не осознается дыхание, пока оно хорошо и не мешает жить, как не видится воздух, пока в нем не появился дым. Но это не значит, что они недоступны нашему осознаванию. Они доступны, но это просто не нужно для нашей обычной жизни. Если они перестанут работать, мы их осознаем, как случается, когда люди сталкиваются с мистикой или магией. Или же они осознаются, когда надо будет выйти за рамки привычного мира и потребуется изменить образы.

Появление потребности в Образе себя для себя всегда является признаком того, что привычный мир нарушился и старый Образ себя не справляется с обеспечением выживания в новом мире. Так бывает с людьми, попавшими в другую страну или на новую должность, особенно ответственную, с повышением. Повышение есть переход в верхний мир, или высший свет. И там все не так, там надо не только работать, но и работать над собой, осознанно меняя Образ себя. Вот для этого и надо понять, какой же он у тебя. Так ты начинаешь создавать копию Образа себя — Образ себя для себя. В нем хранятся осознанные знания о себе, а точнее о своих достоинствах и слабостях.

Суть Образа себя для себя не в том, чтобы подменять Образ себя, обеспечивающий работу разума, а именно в том, чтобы понять, над чем надо работать и что надо совершенствовать. Появление Образа себя для себя знаменует наличие недовольства собой, поселившееся в душе человека. А значит, наличие сомнений в том, что успешен в решении той задачи, ради которой воплощался. Впрочем, эти сомнения одновременно означают и веру, что можешь больше, чем раскрыл в себе к этому мгновению.

Образ себя для себя — это опись возможностей, которыми обладаешь для покорения следующей высоты, и, соответственно, слабостей, которые этому помешают. Появление такой описи очень хороший знак: он говорит о том, что ты живой, ты в движении, ты в бою и ты еще многое сможешь. Надо только над собой поработать.

Иногда это относится к телу. Когда тебя бьют после школы, ты либо сдаешься и на всю жизнь оказываешься сломленным, либо выпячиваешь челюсть и идешь учиться боевым искусствам. Но для этого надо осознать, что слабо в твоем теле и чему его стоит обучить, что и достигается созданием Образа себя для себя.

Однако чаще эта потребность рождается совсем не из-за телесных слабостей. Телесные слабости проще преодолеть, не тело меняя, а подумав и создав способ либо орудие.

Потребность менять и совершенствовать себя гораздо чаще рождается по отношению к тому телу, которым ты живешь в обществе, то есть по отношению к личности. Именно она и вырастает из Образа себя для себя, превращаясь в Образ себя для других.

Образ себя для себя оказывается не телом для жизни в обществе, а картой того пути, который надо пройти, чтобы преодолеть общество и одержать победу. Это карта, по которой может идти общественное тело, обретая победительные качества и способности. Таким образом, Образ себя для себя — это карта способностей, необходимых для победы.

Глава 11. Отношения с обществом

Отношения в обществе — это всегда отношения с людьми и отношения между людьми. Иногда это отношения с сообществами, но даже тогда от имени сообщества выступают определенные люди. Поэтому оценка себя, а следовательно и Образ себя для себя, строится исходя из двусторонности отношений с другим человеком: что я ему и что он мне. Именно в этом суть движения сквозь общество. Соответственно, из таких взаимодействий с людьми выводится мнение о собственных возможностях и несовершенствах. Ты входишь в мир-общество, уже прекрасно овладев телью. Если дальше ты не собираешься побеждать с ее помощью, про тель можно забыть, как про дыхание. Они делают свое дело, и на них не стоит отвлекаться. Дальше — только то, что помогает побеждать людей.

Именно эти требования, требования битвы с людьми определяют то, каким должно быть твое тело для их мира, то есть личность. Именно эти требования и выращивают наши личности, заставляя развивать необходимые черты. Поэтому мы вполне можем разглядеть в любой личности слой тех черт, которые требовалось развить в себе для выживания среди людей. Затем слой черт, необходимых для того, чтобы занять в обществе достойное место.

Черты — качества, обеспечивающие выживание, начинают естественно разрастаться в нас с самого раннего детства и очень сильно зависят от среды, в которой мы растем. А среда эта состоит из людей с их жизненным опытом, направленным на выживание. И опыт этот, безусловно, подсказывает, что с людьми надо быть осторожным, лишнего не болтать, легко не сходиться, не доверять никому, жить своим умом, изображать бедного и глупого, чтобы не вызвать желание тебя ограбить или уничтожить. Умных и богатых не любят, потому что им завидуют.

Весь этот слой знаний о поведении, обеспечивающем выживание в хищном обществе, можно назвать народной, или жизненной мудростью. Народная мудрость, правда, не ограничивается только такими советами, поэтому их можно посчитать слоем бытовой хитрецы в рамках жизненной мудрости.

Вторая часть этой мудрости предписывает, как относиться к делу, которое тебя кормит. На эту тему можно назвать множество поговорок, в которых отразилось отношение народа к труду. Суть его будет соответствовать избранному способу выживания. Для избравшего обеспечивать свое выживание трудом вырабатывается понятие о том, что трудиться придется всю жизнь, и всю жизнь не на себя. Поэтому трудиться надо так, чтобы не переломиться, но чтобы начальство придраться не могло. Это не всем удается, поэтому многие просто «пашут» и плачут, что мало получают. Другие постоянно ищут работу получше. Однако не все избирают труд — многие предпочитают другие способы добывать средства для выживания. Для них работа либо презренна, либо к ней надо относиться как к неизбежному злу, то есть избегать и увиливать всеми силами. Соответственно, эти люди ищут другие способы, как добывать жизненную силу. Они либо воруют и грабят, либо мошенничают любыми способами, либо управляют другими людьми, обирая их.

Таким образом, все люди так или иначе относятся к своему жизнеобеспечению. И по этому отношению могут быть разделены на несколько типов не только они, но и их тела для общества. Точнее, для общественного труда. И делятся эти тела в отношении труда на те, что предпочитают в обществе трудиться так, как трудились бы в природе, то есть телью, или же они переходят на добывание средств выживания теми новыми способами, которые открываются в этом новом мире. Это деление и стоит ввести первым при описании общественного тела. Оно существует с глубокой древности, и уже в былинах звучит отношение родовитого человека, то есть человека правящего сообщества, к крестьянину: мужик простой, червь земной!

Люди не только социально делятся на классы в соответствии со своим отношением к средствам производства. Они и психологически делятся по отношению к труду. А точнее, по сделанному ими выбору — трудиться, используя привычное земное тело, или выращивать особое тело для труда в обществе.

Выбор этот не означает, что земные люди не имеют общественных тел. Общество заставляет любого из своих членов работать над таким телом. Но земные люди всячески сопротивляются этому и живут с недоразвитыми общественными телами, впрочем, достаточными, чтобы общество могло ими управлять. Говоря современно, они выращивают лишь интерфейс для управления вместо полноценного тела. Управление такими людьми все равно сложно, потому что земные тела, в сущности, животные. И нуждаются в дрессуре и прямом принуждении.

Современный мир борется с такими методами под предлогом демократизации и гуманизации общества. С психологической точки зрения это обман, нужный, чтобы создать новое мировоззрение. Действительная же причина, похоже, в том, что человечество должно совершить еще один качественный скачок в развитии Гомо Сапиенс, и создать достаточно обширную среду тех, кто может жить исключительно в общественном теле. Обширность таких сред является условием для следующего шага, который выражается в рождении новых свойств. И свойства эти явно лежат за общественным телом. Похоже, мы стоим на грани и из нас выводится следующий вид...

Чтобы там ни было в действительности, но состояние человека, живущего только в общественном теле, должно быть описано. В действительности, пока мы воплощены, это невозможно. Физическое тело не пропадает. Однако вопрос пока не в том, чтобы жить без него, — вопрос в том, как ты обеспечиваешь свое выживание, каким телом трудишься. У тех, кто трудится лишь общественным телом, тель не исчезает, — она ходит, ест, смеется, произносит слова, но при этом лишь используется. А деятель — личность.

Поэтому личность придает тели необходимый вид и поддерживает ее в нужном состоянии здоровья, чистоты и привлекательности. Но отношения с другими людьми строит исключительно личность. И в первую очередь они определяются тем местом в обществе, которое она хочет занять. Вот исходное желание, от которого строится любое исследование личности: как ты представляешь свою жизнь? И если вы искренне зададитесь этим вопросом, то перед глазами вспыхнет картинка. На ней ты, а вокруг тебя люди. И они исполняют твои распоряжения. Или они восхищаются тобой. Или они любят тебя. И у тебя все есть, о чем ты только мечтал...

Как только вы увидели такую картинку, примите: это и есть то, ради чего вы живете. Более того, это то, к чему вы последовательно пробиваетесь сквозь мир. И еще глубже: все ваши предыдущие шаги и действия не были случайными. Они все определялись битвой за это место и, главное, действительно к нему привели. Лучше или хуже, умнее или не очень, но все, что вы делали в своей жизни, вело к этому месту в мире-обществе.

Некоторые, правда, могут увидеть себя в одиночестве, пересекающими океан, либо живущими на закрытой вилле у моря, — и никакого общества. Почти. Разве что банк, обеспечивающий средства на кредитке. Или приходящая служанка вместе со сторожем, обслуживающие ваш одинокий домик...

 Даже для того, чтобы занять одинокое место вне общества, сквозь общество нужно пройти, заняв в нем такое место, которое позволит обеспечить ваше последующее одиночество средствами выживания. Поэтому то, что мы хотим занять в обществе место, обеспечивающее нас возможностями, надо принять. Тогда станет очевидным, что на пути к этому месту придется преодолеть множество помех и препятствий. И, как ни странно, все они будут воплощены в людей.

Вот тогда мы зададимся вопросом: что они хотят от меня? И, соответственно, чем их взять, чтобы устранить как помехи?

Глава 12. Люди... Что они хотятИ чем их взять?

Понять людей очень сложно. Мы все страшно мучаемся вначале. Все люди сложные и разные. Многие сумасшедшие. Подобрать ключик к каждому почти невозможно. Но вот вопрос: зачем нужно подбирать ключики ко всем, с кем сталкиваешься? Разве что для учебы и набора опыта?..

В действительной жизни, которая приходит с повзрослением, это просто не требуется. Такие сложности остаются в прошлом, поскольку они — черта детства и отрочества, то есть ученичества. Но для взрослых людей мир иной. Мне это впервые открылось в армии: нас пугали стариковщиной и тупостью служак. Но на деле выяснилось: в армии надо делать то дело, которое поручено части. И если ты понял это дело и помогаешь в нем, тебя вдруг начинают ценить и ты обретаешь права и возможности. Унижают тупых.

Так и вся последующая взрослая жизнь делится не просто относительно мест, которые хотят занять люди в обществе, но и относительно дел, которые на этих местах должны быть сделаны. А делами определяется и то, что хотят от вас люди, стоящие на пути к этим местам, и как их взять.

Битва за место — это всегда своего рода экзамен: ты должен показать, что, заняв его, справишься с делами, которые это место обеспечивают. Места в обществе — это части общественного устройства. Если мы хотим, чтобы общество жило, его устройство надо поддерживать. Поэтому побеждают не те, кто рвется к местам, а те, кто готовит себя к соответствующим делам. Овладение умением делать дела, соответствующие местам, и есть лучший способ продвигаться к ним.

Это стоит принять и сделать маленькое исследование: увидеть, какую жизнь ты хотел иметь, понять, какое место в обществе для этого надо занять, и выяснить, какими навыками надо владеть, чтобы соответствовать этому месту.

Соответствие месту, то есть владение всеми необходимыми знаниями, умениями и навыками — основа для битвы за место, но не гарантия, что вы его получите. Мы все это понимаем, но не всегда понимаем, почему лучшие и самые подготовленные не получают заслуженных мест.

Я не хочу сейчас вдаваться в сложности, связанные с судьбой. Но понимать, что каждый из нас приходит в жизнь со своей задачей, необходимо. И одному для ее решения нужно занять достойное место в свой масштаб. Другому — прожить в обиде, поскольку его не оценили по достоинству. А есть и такие, кому для их внутреннего роста надо хапнуть место, к которому он не готов, и мучиться от несоответствия. Два человека часто живут рядом, возле одного места: один достоин, но не занял: второй занял, но не достоин — и оба несчастливы!..

Тут вопрос уже не в месте, а в задаче, которую решает душа. Но пока речь идет о движении к месту, все требования к себе определяются требованиями места, которые объявляют нам люди, встающие на нашем пути. Хочешь занять место — выполни все требования. Тут все просто, как при любой учебе. Просто выясняешь очередное требование и работаешь над собой. И так до тех пор, пока однажды не займешь свое место или не окажешься прямо перед ним, не в силах преодолеть сопротивление судьбы.

Вот это состояние и необходимо осмыслить для дальнейшего исследования. Ты все сделал, выполнил все требования, чтобы занять место. И занял или не занял его. В действительности это неважно, потому что, не заняв место, ты понимаешь, что в мире есть нечто помимо общественного устройства и его требований. И заняв место, ты понимаешь то же самое, потому что теперь можно бы быть счастливым, но все оказывается не столь однозначным. Место, к которому ты столько стремился, дает возможности, но не гарантии.

Для того чтобы занять место, кроме соответствия ему, оказывается, нужно было еще и иметь связи. А заняв, нужно не только исполнять обязанности и честно трудиться, но еще и уметь делать всех вокруг себя довольными. Люди, оказывается, хотят от нас большего, чем может дать место или честный труд, честная служба на этом месте. Причем хотят этого от нас как чужие, так и близкие. Это наблюдение позволяет нам выявить следующий слой взаимоотношений с людьми. А значит, сделать качественный шаг в понимании того, что хотят от нас люди.

И это первое: люди хотят, чтобы мы их понимали. А понимание это вполне доступно и даже просто: они хотят того же, что и мы,— занять должное место и иметь потом ту жизнь, о которой мечтали. И очень ценят тех, кто их в этом понимает.

А если добавить к этому пониманию еще и то, что, заняв место, ты становишься воплощением этого места, то ты понимаешь, что стремление к местам — это битва за иные тела. Действительное общественное место строится не из физических тел и не из поведения. Оно складывается из мест, которые входят в устройство твоего места. И ты, заняв место, ощущаешь себя как Людовик XIV: государство — это я.

Соответственно, если у тебя не хватает человека на нужном месте, ты ощущаешь, что у тебя не хватает органа — ты урод.

Чтобы занять место, нужно не только научиться делать соответствующие ему дела. Нужно понять, каким органом великого, Божественного тела общества является это место, и захотеть им стать. Вот тогда ты можешь предложить себя правильному человеку. И если он палец — стать его суставом, если он рука — пальцем.

В сущности, это означает еще одно усложнение Сокровенного тела.

Глава 13. Однако где счастье?

Однако сокровенная анатомия не исчерпывается психологией. Она зачем-то! Требования мест и связи внутри общества прекрасно показывают общественное тело личности. При всем том, что оно строится на основе Образа себя, строится оно все же как

Образ себя для других. Другие же учитываются и включаются в наши общественные тела либо через способы выживания, либо через места в обществе, которые являются особым способом выживания. И все это надо рассматривать с двух точек зрения.

Дело, которое ты делаешь в соответствии с занятым местом в обществе, безусловно требует взаимодействий с другими людьми. Но эти люди взаимодействуют с нами либо по работе, по делу, либо, как говорится, лично. Когда приезжает комиссия из главка, ей надо показать, как делаются дела и как идет работа. Но если при этом не сделать членам комиссии личных подарков, то их оценки будут плохими и ваше выживание ухудшится.

Таким образом, любое общественное тело, то есть любая личность включает в себя совершенно разумную часть, в которой хранятся знания и навыки дела. Ты, безусловно, изучал это и развивал в себе как требования общества, выраженные теми людьми, которые не пропускали тебя к избранному месту, но изученное и освоенное было отодвинуто в ту часть, которая больше не требует усилий мысли. Здесь надо просто работать в соответствии с установленными образцами или требованиями. Все сложности понятны и преодолеваются уже известными действиями.

Другое дело — установление личных отношений, выходящих за рамки служебных. Вот тут думать приходится много и быть изобретательным, готовым на творчество. Если мы вдумаемся, именно сюда и перекидывается огонь той битвы, которую ведет разум, чтобы вырастить нового человека. Можно сказать, что дела в рамках мест обладают известным уровнем сложности, а дела за рамками дела непредсказуемо сложны. При этом, потеряв хорошие отношения, ты теряешь все.

Хорошие отношения, когда ты занял место, — это не только отношения с теми, кто выше. Если ты потерял хорошие отношения с работником, он обиделся и ушел. И ты без необходимого органа. Таким образом, чтобы создать полноценную личность, ты сначала работаешь над Телом места. В прошлом его называли Мундиром. Но Мундир — далеко не такое уж уютное место для жизни. Он как-то плохо способствует счастью, хотя помогает довольству или удовольствию от самого себя. Однако удовольствие это не длится вечно: желательно и счастье. А где оно?

Похоже, счастье прячется за Телом хороших отношений. В общем, это то тело, которое нарастает поверх Тела места и делает так, чтобы все было хорошо. Все — это очень большое понятие, хотя оно не охватывает весь мир целиком. Все — это вся моя жизнь. А она зависит не только от меня, но и от всех, с кем я нахожусь во взаимодействии. Но если у них что-то нехорошо, это ухудшает и мое состояние. Поэтому «все хорошо» — шире, чем мое непосредственное окружение. Оно проливается во все общество, которое составляет мой мир.

Нельзя сделать счастливыми своих близких, не сделав их мир счастливым. Соответственно, нельзя быть счастливым самому, если окружающие несчастливы и портят твою жизнь. Поэтому не удается ограничиться лишь той личностью, которая нацелена на то, чтобы жить только за счет других, никого не делая счастливым. Счастье — понятие общественное, даже если ты его испытываешь, избавившись от общества. Общество для счастья необходимо — хотя бы для того, чтобы от него избавиться. Самые успешные в делах, славе, власти, деньгах люди в какой-то миг понимают, что пролетели мимо жизни, если вокруг них люди, особенно близкие, несчастливы.

Поэтому мы уверенно можем говорить, что верхним (или наоборот — глубинным и сокровенным) телом личности является Тело счастья. Оно — источник силы и вдохновения для Сокровенного человека.

Глава 14. Что надо для счастья?

Думается мне, что счастье — это естественное состояние. Иными словами, это исходное из качественных состояние человеческой природы. Говорю пока так обобщенно, потому что разглядеть источник счастья в человеке весьма непросто. Однако то, что счастье вообще возможно и возможно оно именно как некое состояние, говорит о том, что такая возможность заложена в самой природе человека.

Если счастье заложено в природе, то, значит, оно все время есть, оно все время с тобой. Как просветление, если верить

Востоку. Но его можно испортить или потерять, как показывает опыт. Это еще одна очевидность.

И третье, что тоже очевидно: похоже, счастливый человек редко осознает, что он счастлив. Для просто счастливых людей осознавание это не требуется. Да и для тех, кто наблюдает их со стороны, вопрос становится излишним — это и так видно.

Любопытные подсказки дает русский язык! Счастье видно, причем видно глазами, слышно ушами, но при этом оно видно на ком-то. Состояние человека так меняется даже внешне, что мы узнаем по внешним признакам внутреннее состояние счастья. Вероятно, ничего, кроме опыта собственного несчастья, для раскрытия такого видения не требуется.

Все эти предварительные наблюдения и вывод о естественности счастья позволяют нам начать поиск от обратного, так сказать апофатически: что не есть счастье? И что нужно сделать, чтобы его потерять или испортить? Естественно, с точки зрения личности и ее состояний.

Если личность бьется за место в обществе и не может его занять, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что она несчастна. Если же она не заняла, но бьется сражается, учится и каждый шаг к месту хоть и труден, но успешен, такая жизнь считается и ощущается счастливой. Как говорят, трудное счастье.

То же самое относится и к любой большой цели, которую ставит перед собой человек. Просто получить желаемое в подарок даже не так приятно, как завоевать его, но завоевать наверняка, каждый раз зная, что ты справишься, что все препятствия тебе по плечу и что тобой восхищаются и гордятся тем, как ты идешь к своей мечте.

Счастье пути — это одно из величайший видов счастья, и убить его может только рок, судьба, вставшая на пути и убившая надежду.

Счастье как-то плотно связано с надеждой.

Но вот ты занял желанное место. Это тоже счастье. И оно может длиться бесконечно, если это место соответствует твоим ожиданиям и ты делаешь именно то, что хотел. Тогда даже повторение одного и того же всю жизнь может ощущаться счастьем. Хотя может прийти и разочарование. И тогда либо ты снова начинаешь битву в пути, либо отчаиваешься и принимаешься тосковать.

Но будем исходить из того, что место оказалось правильным и это то, что ты хотел. Можно ли испортить счастье такому человеку, который счастлив на работе?

Конечно, остальные части мира, в частности домашняя, очень легко превращаются в смертные поля для души и становятся местом боя. Попытка их отсечь превращает человека в одиночку. Это состояние описал еще Гоголь, и рассказы об одиноких чиновниках, описанных им, внушают ужас. Это мелкий и страшный мир!

Человеку, занявшему достойное место в мире, очень нужны те люди, которые ему благодарны за жизнь, что он им создал. Это может быть и непосредственное окружение, но чаще широты души хватает лишь на семью, а то и на одного любовника или любовницу. Но хоть она должна любить и быть благодарной. Поэтому у людей с деньгами, которые, как им кажется, облагодетельствовали всех вокруг, так часто звучит: неблагодарная тварь!

Нам очень нужно, когда мы достигаем места, чтобы нас ценили и были нам благодарны. Это не требуется, только пока мы пробиваемся к своей цели. Но тогда нам нужны понимающие и заботливые, которые помогают нам тем, что дают тихое пристанище, когда битва переутомляет.

В общем, как ни крути, но одного места для счастья мало. Нужен еще кто-то рядом, кто благодарен, восхищен и любит. Вероятно, в идеале это собака, потому что она еще и не слишком требовательна. Но в жизни мы ищем либо спутника жизни, а значит семью, либо друзей, которым можно излить душу.

Душа никак не проявлялась при разговорах о личности, но стала навязчиво присутствовать, как только разговор пошел о счастье. Похоже, само счастье есть состояние души. И если я скажу: для счастья нужно, чтобы душа была довольна тем, как ты выстроил свою жизнь, я вряд ли ошибусь.

Следовательно, если мы хотим испортить счастье, достаточно создать вокруг себя бездушный мир. И наоборот: если мы хотим быть счастливы, нужно иметь отдушину, как называли это мазы- ки, нужно иметь мирок, куда душа может сбежать от тягот жизни, чтобы отогреться.

Думаю, очевидно: создание мира или хотя бы мирка для души — это такое искусство, которое походя не распишешь.

Поэтому ограничусь тем, что личность, творя себя как тело, способное защитить и обеспечить выживание в обществе, исходит из разных требований, предъявляемых обществом.

Вначале, в детстве, она учится выживать среди себе подобных. Тут твоя личность создает тело для такого выживания. Это бывает болезненно и непросто, но однажды учеба завершается и ты переходишь во взрослый мир. И там ты учишься достигать мест, которые считаешь достойными себя. В этот период требования предъявляет само место и те люди, которые тебя к нему не пропускают. Либо пропускают.

И ты создаешь тело пути к месту. Эти оба тела хранятся в личности, как в матрешке, последовательными слоями, потому что надобность в них постоянно возвращается.

Но, заняв место по душе, ты обнаруживаешь, что окружающие, а именно друзья, если ты хочешь их иметь, и семья или хотя бы один близкий человек, предъявляют к тебе свои требования. И умениями предыдущих тел с этими требованиями не справиться. Для соответствия им приходится выработать еще один слой — Тело счастья.

Если мы хотим понять личность, необходимо записать требования каждого слоя. Именно они выявят действительное устройство этих слоев личности, а значит и анатомию личности как сложного тела, входящего в Сокровенного человека.

Глава 15. Требования к Телу выживания

Личность, как скрытое от обычного восприятия тело и часть Сокровенного человека, тем не менее не только доступна наблюдению, но еще и выказывает вполне определенное устройство. Его внешняя часть, а точнее части,— это определенно оболочки, призванные обеспечить нам выживание в обществе, а еще вернее, в различных обществах или сообществах. При этом эти оболочки возникают строго в соответствии с требованиями этих обществ и вполне познаваемы.

Чтобы не вдаваться в слишком узкие классификации видов проявлений личности, я, вслед за мазыками, просто делю личность на три слоя, возникающие в ответ на требования детского и взрослого обществ: Тело выживания, Мундир, и Тело счастья, обеспечивающее возможность жить по душе, пусть с самым ограниченным числом людей.

Внутри этих трех оболочек, или тел, существуют множество образов поведения, складывающихся в личины, облики и обличья. А под ними скрываются устройства, которые мазыки называли Облачными матками. Их задача — обеспечить достижение главных целей, поставленных личностью перед собой, для чего они и производят средства достижения этих целей в виде тех самых личин и обликов.

В этом отношении личность повторяет работу разума, но закрепленную не просто в образах, а в лучших образах, то есть образцах. Часть разума, использующая лучшие образцы мысли называется мышлением и отвечает именно за управление поведением. В силу этого мышление и есть разум личности.

Благодаря использованию лучших образцов мышление, безусловно, может достигать высочайшей утонченности, но в рамках обеспечения поведения оно негибко и предсказуемо, что и отражает наши ожидания в отношении людей, с кем мы взаимодействуем в обществе. Люди должны быть предсказуемы — тогда общество будет спокойным местом жизни.

В действительности люди далеко не так предсказуемы, как хотелось бы. Многое зависит от той культуры, в которой они воспитаны. И если знаешь культуру человека, то его предсказуемость увеличивается. Не меньше зависит от личной истории, то есть от того, как накапливались предпочтения, знания и сумасшествия. Про это и говорят, что чужая душа — потемки, но если съесть с человеком пуд соли, то можно быть в нем хоть как-то уверенным.

Однако все эти личные сложности в данном случае непринципиальны, поскольку являются лишь частными отличиями в рамках общих закономерностей. Общие же закономерности таковы: личность начинает складываться из образов поведения, позволяющих выживать среди других людей, начиная с раннего детства. Причем очень во многом она складывается не просто как разумные требования, установленные обществом, что, собственно, и есть наша культура.

В первую очередь личность должна защитить меня от сложностей и опасностей этого мира. Поэтому, если в доме все разумно, а люди всегда такие, какими себя показали изначально, маленький человечек даже не закрепляет необходимые действия в образцах — он их запоминает как разумные требования. Отличие разумного требования чистить зубы утром и вечером от образца поведения в том, что при желании разумный образ всегда можно изменить и почистить зубы в другое время или совсем не чистить. Отменить образец нельзя: он принуждает себя исполнять его, а отмена ритуального действия воспринимается болезненно, до срыва.

В этом отличие обычаев, как по-русски и называлась культура быта, от образцов поведения — это отличие разума от мышления. Разум тоже не должен все задачи решать каждый раз заново — многое разумно найденное он закрепляет в обычаях, но готов все пересмотреть, как только изменились обстоятельства. В таких случаях мы говорим о гибкой личности. Но можем говорить и о мягкой, или легкой, как предпочли бы мазыки.

Легкая личность — это то, как сторонние наблюдатели воспринимают человека, постоянно находящегося в разуме и не переходящего в мышление. И не в том дело, что он не может жестко наказать или затребовать исполнения договоров. Как раз наоборот: он будет таким, как того требует дело. В отличие от личности, которой нет дела до дела, но есть дело до себя. И она даже во время дела будет сохранять себя в ущерб делу.

Личность, построенная на мышлении, всегда знает, что правильно, а точнее — как надо поступать, и никогда в себе не сомневается. Разум не знает себя как нечто определенное: он лишь орудие выживания, решающее задачи, которые определяет ему внешний мир. Поэтому для человека в разуме есть задачи, но как бы нет себя. По крайней мере, ему ничего не стоит пожертвовать личными интересами ради дела. В то время как личность использует любые дела для себя.

Поэтому стоит принять, что дом, в котором маленького человечка встречает разумная среда, взращивает его как легкую личность, способную быть постоянно разумной. Дом же, где у родителей или других людей постоянно выскакивают странные и неожиданные проявления, не соответствующие разумным ожиданиям ребенка, заставляет его защищаться от этих странностей. Именно так и появляются первые слои защитных образов поведения. Соответственно, уровень странности и опасности общества возрастает, когда ребенок сталкивается с другими детьми и входит в детские сообщества. Все сообщества, где ребенок не знает обязательных требований и не понимает, как можно разумно договориться о том, что ему хочется, заставляют его развивать ту часть разума, которая умеет не договариваться, а хитрить. В итоге хитрость закрепляется как средство выживания, а это превращает ее в магическую ловушку.

Если нельзя выжить, кроме как хитростью, то ты попал под заклинание и на тебя наложена чара. Избавиться от чары гораздо сложней, даже чем от образца. Чары — это не только определенные образы действия, которые тебе подсовываются как лучшие и самые правильные. Чары — это еще и принуждение действовать определенным образом. А если такая чара входила в телесность болью, скажем потому что ребенка били, то принуждение подкрепляется и ощущением той боли, что причиняли тебе в детстве.

Сознание хранит свои образы вечно, как и воспоминания о страхе или боли. Поэтому тело выживания, являющееся основой всей нашей личности, помнит боль и страх и заставляет нас по всей жизни исходить из них как из главных доводов в любом общении с другими людьми. Так и рождается общество терпил, которым стала Россия...

Но выживать все же надо, и если не получается проломиться к желаемому силой и просто взять его и не получается договориться, остается только хитрить, изображая послушного и живя двойной жизнью. И это тоже суть того, что сейчас является загадочной русской душой...

Все эти навыки детского Тела выживания личности рождаются как приспособление, обеспечивающее выживание в той среде, где ребенок учится быть человеком. Пороки личности русского человека — это пороки общества, а значит и нашей культуры воспитания, пролившиеся в детское сознание.

Если мы хотим избавиться от них в себе, надо научиться не очищению, или не только очищению. Надо принять, что можно создать другой мир и что жить иначе выгодней. Это можно лишь в том случае, если удается рассмотреть, что пришел сюда не только ради выживания, но ради какой-то большой Задачи, Скумы, которая и определяет, какие условия тебе нужны для ее решения.

В общем, решать эту задачу надо сверху, от Мечты, ради которой живешь, даже если забыл ее... И то же самое относится к тем, с кем работаешь и кем управляешь. Но перестройка общества не моя задача и не задача этой книги.

Выстроить спокойные, разумные отношения со всеми, кого допустил в свой ближний круг, в детинец или хотя бы опочивальню, — значит создать ту самую сцену, тот вертеп, в котором Сокровенный человек может явить себя и позволит рассмотреть во всех чертах.

Глава 16. Требования к мундиру

Научившись выживать в обществе и сделав это искусство основой своего мышления, мы переходим во взрослый мир, где надо занять то место, которое мы считаем для себя достойным. Естественно, понятие достойного места постоянно меняется, а с ним меняются и места, к которым мы стремимся. Школьник, только входящий во взрослую жизнь, довольствуется тем, что может получить хоть какую-то работу: профессионал выбирает из множества предложений самую подходящую.

При этом меняется и самооценка. Общая направленность изменений самооценки — это ее рост в соответствии с набором умений и знаний. Но довольно часто такая самооценка оказывается завышенной, особенно у молодых специалистов, как называют выпускников учебных заведений. Вот тогда появляется потребность в развитии Образа себя для себя как некоего отвлеченного и искреннего знания не столько о себе, сколько о своем общественном теле, то есть том теле, которым личность показывает себя другим.

Развитие Образа себя для себя позволяет доводить общественное тело, или Мундир, до действительного соответствия требованиям того места, которое ты хочешь занять. И более того, именно Образ себя для себя заставляет нас вообще изучать эти требования, а затем исследовать возможности воздействия на самого себя, точнее на свою личность. Так культура самосовершенствования, рождающаяся, безусловно, в детстве, развивается, окончательно превращаясь в культуру самосовершенствования личности.

Этой культурой мы все владеем в совершенстве. И это, безусловно, можно отнести к искусству выживания. Но относится ли самосовершенствование личности к культуре самосовершенствования, вопрос неоднозначный, а для кого-то и не совсем понятный. Однако моя личность — это не я, это лишь моя оболочка, мое тело, поэтому мы вправе задаться вопросом, к примеру, владеет ли мастер в совершенствовании машин и самосовершенствованием? Иначе: совершенствование оболочек — это точно совершенствование меня?

Тем не менее требования к месту, которое я хочу занять, безусловно, заставляют меня учиться и работать над собой, чтобы соответствовать этому месту. Причем требования эти двух родов — требования профессиональные, обеспечивающие мне возможность исполнять те обязанности, которые связаны с этим местом, и требования к общению и взаимоотношениям с людьми. Как теми, кто сверху, так и теми, кто снизу.

Профессиональные требования могут включать в себя уже имеющееся образование, а также навыки управления людьми или техникой, способность вести исследования и решать сложные задачи. Требования к общению разбиваются на требования к взаимодействиям и требования к взаимоотношениям. Иными словами, с кем-то очень важно уметь вместе делать дело, а с кем-то, как раз наоборот, уметь быть приятным и проводить время вне работы.

Когда речь идет о взаимоотношениях, нужно уметь доставлять людям удовольствие множеством способов, начиная с собственного присутствия и искусства вести беседу. Это тончайшее психологическое искусство. Когда же речь идет о взаимодействиях, необходимо быть точным, держать слово, слышать других, уметь понять и быстро схватить суть. Нужно уметь заботиться и даже жертвовать собой или своими удовольствиями в пользу дела...

Предмет этот чрезвычайно огромен и должен бы исследоваться особо в каждой своей части. И это было бы весьма полезно не только исследовать, но и обучать искусству взаимоотношений и взаимодействий, особенно если каждому из качеств натаскивать в играх и упражнениях. Но нельзя объять необъятное. Прежде чем приступать к такому исследованию, желательно определиться с тем, что во всем этом для меня существенно при изучении Сокровенного человека.

Иными словами, что я хочу совершенствовать — себя или свою машину?

И то, и другое может быть полезно. Усовершенствованная машина позволяет побеждать других. Поэтому, даже если личность лишь моя, это все же орудие, с помощью которого я выживаю в обществе. И не только. С помощью него я занимаю как раз те места, которые позволяют мне достичь моей мечты. А если в это вдуматься, то — достичь того уровня, на котором и заложена главная Задача моего воплощения. Таким образом, совершенствование личности тоже полезное и важное искусство.

Опасность не в том, что это совершенствование направит наши усилия не на себя, а на внешнюю оболочку. Опасность в том, что можно этим увлечься и увязнуть. Совершенствование личности или одного из ее тел окажется смыслом жизни, а когда придет прозрение, будет уже поздно.

Поэтому есть смысл четко понять, какое место вы хотите занять в жизни окончательно и каким требованиям, следовательно, должно соответствовать ваше общественное тело личности. А выявив эти требования, в чем вам охотно поможет жизнь и те люди, которые вас не пускают к этому месту, — работать целенаправленно и осознанно, развивая нужные качества.

В итоге вы не только легче достигните желаемого места, но еще и останетесь хозяином всему, что создали в осознанном состоянии. Таким образом, необходимый для выживания облик можно превратить в Образ себя для определенного дела. Иными словами, так вы достигнете места, с которого начинается ваша Скума, не в мышлении, не в жестких и негибких образцах, а в разуме.

Но, даже создав необходимый Образ себя в разуме, вы все равно окажетесь перед вопросом: что из требуемого было лишь совершенствованием образа, а что — самосовершенствованием? Иными словами, что в общественном теле личности было лишь его чертами и качествами, а что проявлялось в нем, уходя корнями вглубь, за пределы личности?

Иначе: как в теле личности проявляется еще более сокровенное тело, которое и ощущается как Я? И где между личностью и Я скрывается вход в мир тех стихий, которые нуждаются в обуздании?

Глава 17. Требования к телу счастья

Все места в обществе и все сообщества, которые важны для личности, проливаются в нее своими требованиями. Поскольку любые общества и сообщества состоят из людей и высказывают свои требования всегда устами вполне определенных людей, основа любой личности — это взаимоотношения с людьми. Взаимоотношения эти весьма разнообразны.

Тем не менее суть их в том, что все люди чего-то хотят от тебя. Большинство хочет отрицательно: чтобы ты их не беспокоил, а иной раз — чтоб тебя вообще не было. Та часть, что связана с местом, куда ты хочешь попасть, хочет, чтобы ты был удобным и уютным, и есть малая часть, которой ты нужен.

Чтобы разобраться с отношением людей к нам, стоит принять, что все люди так или иначе хотят занять свое место в обществе. Кроме того, они постоянно пытаются добыть то, что им нужно для выживания или лучшей жизни. И это именно те места и те блага, к которым стремитесь и вы. Поэтому в большинстве своем люди либо не интересуются вами, пока вы им не мешаете, либо видят в вас соперника и стараются устранить. Вся эта часть нашей жизни вполне зоологическая. Животные тоже весьма равнодушны друг к другу, пока не приходит пора размножения или один не посягнул на пищу другого.

Соответственно, мы исходим из того, что тебе необходима эта «чужая пища», что бы там в действительности ни было. А также из того, что ты все время слабее противника. Даже когда ты становишься самым сильным в своем окружении, тебе придется столкнуться с чужими или с толпой. И там сила подведет.

Поэтому личность учится хитрить, изобретая множество способов, как получить желаемое от тех людей, которые стоят на нашем пути. Вот это искусство управления другими и выстраивания взаимоотношений с ними и становится сутью личности. Естественно, оценивая чужую личность, мы всегда знаем, что она состоит из способов управления поведением других людей. Это так естественно, что наше восприятие отстраивается от всего подобного, как при восприятии воздуха, к примеру, и мы стараемся изыскать отличия и особенности.

Отличия и особенности, по которым действительно можно хоть как-то различать человеческие личности, связаны в первую очередь с их деловыми качествами. Места и дела, которые мы стремимся занять и сделать, всегда связаны с другими людьми. И места эти — части дел, с помощью которых люди добывают жизненную силу и прочие блага. Поэтому местом может быть кресло министра. А может быть и сообщничество в шайке грабителей.

При этом, с одной стороны, люди склонны не подпускать чужаков к местам в своих делах, а с другой, они постоянно нуждаются в тех, кто сделает необходимую часть дел. Поэтому при создании дел, люди сначала оценивают наши личности с точки зрения качеств. И лишь потом — по способности уживаться и быть уютными в общении и общежитии. Сама способность оценивать другого человека по деловым качествам развивается лишь у тех, кто научился делать дела. Дела бывают разными, и их много, поэтому почти все взрослые люди постепенно осваивают способ оценки личности не только по хитрости и ловкости, но и по деловым качествам.

Как ни странно, но после того как такое отношение к другим людям освоено и мы хорошо видим, где на человека можно положиться, а где проявится его скотина и напакостит, оба эти качества теряют для нас свое значение. На первый план выступает поиск тех, с кем можно жить. Человек, поглощенный делами и победами, слеп к таким вещам, но победивший или утомленный борьбой начинает искать друзей. А друзья — это те, кто тебя понимает и ценит.

В действительности, поиск дружбы начинается с раннего детства. И вообще все мы приходим со способностью видеть и ценить душевные проявления. Почему? Очень просто: мы души, мы перевоплощаемся из разу в раз, и из воплощения в воплощение мы работаем над самосовершенствованием, развивая необходимые качества Сокровенного человека и всех его тел.

При этом, умирая, мы теряем тела, развоплощаемся. Теряем тель, то есть физическое тело, теряем Призрак, хотя он и может сохраниться, если мы задерживаемся возле места смерти. И теряем личность. От тели и Призрака не остается почти ничего, разве что следы тяжелых ранений. Такие следы мы приносим в новые жизни родимыми пятнами.

А вот от личности могут сохраниться все те качества, которые мы нарабатывали за жизнь и которые имеют более глубокие корни, чем собственно сознание. Именно этой способностью передавать след и за границы воплощения и объясняется важность работы с личностью как с основной частью Сокровенного тела.

Точно так же сохраняются и все душевные изменения, которые свершились за воплощение. Но это именно душевные качества.

Вот они-то и есть отражение тех требований, которые люди предъявляли к моей личности, когда хотели быть со мной счастливы. Личность способна передавать свою боль и радость прямо душе. Поскольку душа не теряет эти следы при перевоплощении, они приходят с нами в новую жизнь как задачи, над которыми надо работать. А окружающие люди постоянно подкрепляют эти требования и уточняют.

Поэтому мы с детства ищем любви и дружбы и с детства болеем, если недополучаем душевного тепла и заботы, если не вызываем радость и смех у других людей. И мы, соответственно, делим мир на тех, кто нам рад и кто не рад. И сами начинаем любить одних и не любить других. Все это делают души, но делают они это через личность. А личность охотно создает образы, которые обеспечивают ей любовь или защиту от нелюбви.

Искусство закрыться от нелюбви и пережить ее не показывая вида — важнейшая задача любой личности. Как и искусство изобразить любовь тому, кто может улучшить наше выживание. Души любят и ищут любви, но общение между людьми не идет напрямую, как общение душ. Оно пропускается сквозь слои личностной защиты. И поэтому мы все стоим перед выбором — любить или изображать любовь. И это далеко не однозначный выбор. Далеко не все люди готовы раскрыться душой. Поэтому им уютнее, если душевное общение будет идти защищенно и дозирован- но. Вот для чего и требуется особое тело, или слой личностных защит, называвшийся у мазыков Телом счастья.

Душе надо все и сразу. Тело счастья позволяет сдерживать душевные порывы и не выжигать дотла человека, которого любишь. Благодаря ему любовь и дружба притушаются в своем выражении, зато растягиваются надолго, иногда на всю жизнь, что делает всю жизнь счастливой.

Впрочем, сдержанность в проявлении душевных движений часто истощает ожидания и убивает любовь в других. Поэтому от сдержанности стоит излечиться и освоить обуздание чувств. Но сколько слоев личности и сколько составов Сокровенного человека надо пройти насквозь, чтобы добраться до той прослойки, или до того тела, которое прямо связано с душой!..

Глава 18. Куда уходят корни?

То, что Тело счастья связано с душой и ее жизнью, очевидно. Этот слой личности состоит, с одной стороны, из душевных желаний и потребностей, а с другой — из способов быть неуязвимым при их воплощении. Но не менее очевидно и то, что для полноценного изучения этого слоя надо бы поближе познакомиться с душой. А для начала отсечь все, что к душе не относится. Впрочем, пока мне достаточно самой общей способности определять, что имею дело с душевными проявлениями внутри личности.

Что касается Тела выживания, то оно, как кажется, не имеет глубинных частей и все целиком состоит из взаимоотношений с людьми и соответствующего мышления. Конечно, мышление это творится разумом, но разум — явление земное, рождающееся при каждом воплощении заново. Так что глубже вполне разумных задач по выстраиванию отношений с обществом и людьми за этой частью личности, похоже, ничего нет. Когда закладывается слой личности с названием Тело выживания, человек целиком отдается освоению выживания в обществе и ничем иным не занят.

Глубина приходит или возвращается к нам позже, когда мы научились жить в этом новом мире и можем вспомнить себя. Это, безусловно, связано с тем главным, ради чего мы приходим. Так называемая Скума, или Задача воплощения, всегда есть задача предельная и вершинная — для ее решения требуются усилия целой жизни. В сущности, она сводится к раскрытию или развитию каких-то способностей, хотя довольно часто может оказаться битвой за понимание чего-то важного, но вечно ускользающего.

Впрочем, понимание и способности всегда идут рядом. Обрести способность, не поняв чего-то, с ней связанного, невозможно. В сущности, способность и есть понимание. Битва за место в обществе — это битва за некое понимание. Чтобы занять место, надо понять и его, и себя. Понять, а потом раскрыть соответствующие способности. В этом отношении общество устроено божественно. Оно как огромное дерево, каждая ветвь которого предоставляет место для жизни и работы над собой. Но чтобы занять его, надо понять, что это за место и из какого корня оно, извлечь охоту из глубины души и упорно совершенствоваться в том, что требуется на этом месте. Да еще и не одну жизнь!

Вероятно, образ Мирового древа — это символ не просто мира и не всего мира, а именно мира-общества. Вот только я предполагаю, что Общество это гораздо больше, чем мы сейчас склонны думать. Оно проливается в миры зверей и миры демонов и Богов. И если этих частей мира не видеть, мир твой и душа становятся значительно бедней...

Места требуют от нас усилия и преображения. Мы не ценим этих усилий, потому что считаем их бытовыми. Если работник учится приходить на смену и не врать, а руководитель — не обещать неисполнимого и терпеливо выслушивать, то это не воспринимается нами как духовное упражнение и тем более как достижение в духовном росте. Работа — это нечто серое и скучное, а для души нужны храмы или школы, где учат просветлению...

В действительности именно в битвах за места, а на самом деле за соответствие местам, и происходит главное совершенствование человека и его духовный рост. Требования мест — это всегда требования к личности человека. Но это не всегда личностные требования — эти требования очень часто уходят глубоко за оболочки личности, потому что это требования изменять самую свою сущность.

В этом смысле работа над личностью в битве за место — это такое же искусство, как и работа над душевными качествами в битве за Тело счастья. Чтобы быть счастливым, надо сделать счастливым, а потому и благодарным кого-то из людей. Чтобы сделать другого счастливым, о нем надо позаботиться, следовательно проявить ум и душевность. Этого не сделать, если не начать работу над душевными качествами и не принять себя душой.

В этом случае душа лишь проявляется внутри личности, обрастая средствами взаимодействия в этом мире, куда воплотилась. Быть средством и орудием для проявления души — суть Тела счастья.

Можно сказать, что Тело счастья нашей личности — это передвижная лаборатория по исследованию души и душевности. И если уж создавать подлинную Науку о душе, то делать ее надо именно на материале Тела счастья.

Но пока мне важнее, что и так называемый Мундир, или Общественное тело личности, тоже имеет двойное устройство. Одной стороной он обращен в общество, к другим людям, а другой — в некую нашу глубину, где скрывается тело, подобное душе. Именно из него и проявляются все те качества, которые мы вырабатываем в себе при битве за места.

Это Сокровенное тело, скрывающееся под личностью, является источником большей части деловых качеств, которые мы в себе вскрываем и совершенствуем, сражаясь за место в обществе. Личность сама по себе не способна добывать силу, не владеет пониманием, не источник внимания. Она лишь переходная среда от действительного человека к тому миру, в котором он оказался. Личность лишь создает оправы и дает настройку для наших подлинных способностей.

Но оправа может многое сказать о приборе, для которого создана, или о том, как использовать орудие. Общественное тело позволяет глубинным способностям человека присутствовать в этом мире и делать их управляемыми. Более того, оно выманивает их в этот мир из мира сил и стихий, ставя задачи, которые без них не решить. Но стихии и силы — это опасность!

Если вдуматься, то наш Мундир, наше Общественное тело и есть Тело обуздания, естественно взращиваемое человеком и обществом.

Глава 19. Обуздание личности

Это выражение ощущается вполне естественным, поскольку любой из нас сталкивался в других, да и в себе, с такими проявлениями, которые стоило бы обуздывать. Кто-то бушевал у нас на глазах, кто-то неумеренно жаден, кто-то похотлив... Мы видим  таких людей, мы считаем их личностями, поэтому мы приписываем их личностям то, что проявилось.

Но является ли личностью то, что являет себя в личности? С точки зрения оценки человека и отношения к нему, безусловно. Но с точки зрения истины, с точки зрения поиска действительных причин и тех основ, с которыми надо работать, это разные вещи. Даже если нечто вписалось в личность как ее черта, его не обуздать, прилагая усилие к тени. И сколько бы на тени гусь ни щелкал клювом, ты не сможешь сварить из него суп. Надо искать то, что отбрасывает тень...

Неоднозначное выражение «обуздание личности» может означать как то, что обуздать надо личность, так и то, что делает личность, обуздывая нечто глубинное. Может ли личность быть тем, что требует обуздания?

Личность, безусловно, может быть неуправляема и разрушительна. Знаменитое выражение Ильфа и Петрова «Остапа понесло» прекрасно передает суть того, над чем надо работать в личности. Узда определенно требуется личности даже как таковой. Но, чтобы это понять, надо вспомнить, что природа личности — это мышление, то есть бесконечные цепи из образцов поведения.

И суть неуправляемости личности именно в том, что, войдя в некий заранее заготовленный образец, ты не можешь из него вырваться. Поэтому если образец не подходит случаю, то ты портишь дело и собственную жизнь. Но в этом случае очевидно, что требуется не обуздание как таковое. Требуется иная работа, которая ослабляет власть мышления и позволяет быстро и легко менять поведение.

Работа по обузданию личности самой по себе есть работа по обузданию мышления и называется она возвращением разума. Это особый предмет, в сущности не имеющий к обузданию никакого отношения.

Поэтому, когда мы говорим об обуздании личности, даже если подразумеваем нечто вроде требования: обуздай свой норов! — мы в действительности говорим о том, хорошо ли наша личность справляется с задачей обуздания того, что рвется из глубины, из самой стихийной природы человека. Личность, даже если мы говорим о ней как о некоем теле, закрывающем меня и мою душу от ударов общества, все же воплощена лишь в образы. Образы, безусловно, тонкоматериальные вещи, но они не имеют собственного источника жизненной силы и питаются моей силой. Они всего лишь оболочка, одежда, в которую я ряжусь, чтобы выжить в мире людей.

При этом образы могут управлять и движением тели, и движениями души. Они даже могут управлять вниманием и силой. Но говорить об их обуздании так же нелепо, как об обуздании попоны, наброшенной на коня. Образы надо не обуздывать, а переделывать, как плохую сбрую надо заменять иногда на хорошую, а не усиливать с помощью узды для узды...

Получается, конечно, что личность может выглядеть и разнузданной и необузданной, но на деле речь идет лишь о плохом качестве узды, о том, что личность плохо управляет силой или стихиями, принадлежащими мне. Ее надо не обуздывать, а менять либо чинить, как любую сбрую.

Поэтому, говоря об обуздании личности, мы говорим о том обуздании, которое производит личность. И это обуздание либо хорошо, либо плохо. Говоря об обуздании личности, мы говорим о самой личности, о том, справляется ли она с задачей управления моей природой, и как ее улучшить.

В силу этого личность оказывается своего рода картой обуздания. Она более всего перекрывает именно те явления действительного мира, которых мы боимся более всего. Никто лучше моей личности не знает, чего я боюсь, а значит, с чем уже сталкивался и что избрал считать главным предметом приложения сил в этом воплощении.

И если мы начинаем глядеть на личность как на карту или запись некой истории обороны той крепости, которой я являюсь в жизни, пытаясь выжить в этом прекрасном, но яростном мире, то мы довольно быстро начинаем замечать бреши в стенах, заплаты из свежего кирпича, подпорки из бревен, просто досками заколоченные ходы, через которые прорывался когда-то очередной враг...

И вот что любопытно: врагов много, и многие из них могут быть обузданы и превращены в моих ездовых животных. Но страшнее всего, если вглядеться в личность, похоже, само пребывание на краю бездны. Именно поэтому личность занята тем, что постоянно отводит мои глаза от того, что может открыться в бездне. И ее главная задача — спасать меня от ужаса, рвущегося из глубины души, заглянувшей в действительный мир за краем обжитого...

Именно ужас обуздывает личность всем своим существованием, и в этом она сама необузданна настолько, что не знает меры. Вот в обуздании ужаса и можно обуздывать саму личность, потому что иногда человека надо не спасать от ужаса, а толкнуть в бездну действительного...

Заключение

Так получилось, что почти весь этот раздел оказался посвящен личности. Личность, безусловно, не весь Сокровенный человек. Но она важнейшее орудие обуздания того, что рвется из моих глубин. Что касается Призрака, то о нем надо говорить особо и не в связи с обузданием. Поэтому путь обуздания определенно идет через личность.

Личность, безусловно, отличается от тели, то есть физического тела. И при этом она такая же оболочка, скафандр, обеспечивающая мое выживание в особом мире. Тель, как кажется, производит жизненную силу. Но если мы вдумаемся, то вся эта жизненная сила идет на поддержание существования самой тели. Она просто извлекает энергию из окружающей среды, разлагая вещества, сходные по составу с ее собственным веществом.

Никто даже не пытался исследовать, не делает ли личность чего-то подобного, поддерживая собственное существование. При этом очевидно, что она тоже извлекает вещество и энергию из своей среды, в частности из сознания.

При этом столь же очевидно, что оба эти тела лишь оболочки, обладающие разной анатомией и физиологией, но служащие одной цели — обеспечению воплощения души. Обе они приспособлены к своей среде. И до тех пор пока человека нужно отличать от других живых существ, его предпочтительнее видеть тем физическим телом, в котором он воплощен. Но как только речь заходит о действительных проявлениях личности, это тело оказывается поразительно иным.

Сильные черты личности, его достоинство, честность, преданность долгу, мечтательность, доброта никак не соответствуют  тели и ее органам. Эти черты не укладываются в анатомию физического тела. Как и жестокость личности, ее скаредность, похотливость и многое другое.

Однако когда мы начинаем исследовать подобные черты, то обнаруживаем, что они не есть свойства самой личности — они лишь проявляются сквозь нее, а принадлежат чему-то гораздо более глубинному. Личность на поверку оказывается огромным собранием образов и образцов поведения. И ничем больше.

Все, что сверх, в действительности не вокруг, а внутри. Это присутствие в личности того, что она и призвана скрывать, закрывать и обуздывать. Иногда это узнаваемо душевные проявления. Но часто это свойства или качества того тела, которое умеет обращаться со стихиями, с силами, знаниями, умеет внимать и понимать.

Впрочем, быть может, и оно лишь являет сквозь себя многое, что вначале кажется его чертами...

Как бы там ни было, но действительное познание человека с неизбежностью приводит к тому, что нельзя найти ни в тели, ни в личности. Остается лишь предположить наличие еще одного, глубоко скрытого, даже Сокровенного тела.

Часть пятая

СОКРОВЕННОЕ  ТЕЛО

Человек совсем не так прост, как рисует его анатомия. Естественнонаучная картина человека на деле оказалась изрядной поблажкой, которую сделала себе наука. Она, конечно, позволила собраться вниманием на узком участке исследования и, не разбрасываясь, тщательно его проработать. Но лежащий в ее основе символ веры в то, что нет ничего, кроме вещества, значительно сузил наш мир и отсек его от истины и действительности.

Обильные явления, не укладывающиеся в естественнонаучную картину и из нее необъясняемые, кричат, что действительность сложнее и глубже. А мы не только ее еще не познали, но даже не дали имен всем тем полям, где надо вести исследования, если мы действительно хотим познать себя и человека. Есть много на Земле, мой друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам...

Тем не менее надо признать, что в отношении анатомии и физиологии естествознание оказалось чрезвычайно ценным подходом. Оно позволило собраться на этих проявлениях физического тела и описать с предельно доступной для объективных методов исследования глубиной. Неудачной в рамках естествознания, пожалуй, была только попытка объяснить из вещества сознание и душу. Точнее, объяснить их из вещества тела как работу высшей нервной системы.

Естественнонаучная психология оказалась гипотезой, а отнюдь не фундаментальной теорией, способной объяснять действительность. Душу, точнее душевную жизнь, должна объяснять Наука о душе.

Не став объяснительным принципом духовной части мира, психология, тем не менее, сделала важный вклад в развитие физиологии. На заре победоносного шествия естествознания физиология не сомневалась, что заменит психологию в объяснении, как тогда писали, так называемых душевных явлений. Эти попытки, начавшиеся в середине девятнадцатого века, оказались несостоятельными уже к девяностым годам того же столетия. И это показало, что у психологии свой предмет.

Однако искушение естествознания было столь велико, что психологию до сих пор предпочитают строить на физиологических принципах, как психофизиологию. И до сих пор это не позволяет создать переход от фундаментальной психологической теории к прикладной работе. Вот это и есть вклад психологии в физиологию: она отчетливо показала, что физиологическая теория не есть созерцание. Она всего лишь гипотеза, предположение о возможном устройстве мира и человека.

И устройство это не исчерпывается веществом, пусть даже высокоорганизованным. Вещественный уровень познания — лишь один слой в том сложном явлении, которое зовется человеком. Этот слой важен сам по себе лишь для быта. Но для подлинного исследователя он тот экран, на который отбрасываются тени более глубоких, скрытых слоев или частей. Тель, с ее анатомией и физиологией, как и личность,— места или даже пространства явления человека.

Сокровенный человек проявляет себя на сценах тела и личности. И если мы хорошо определили, что доступно и естественно присуще веществу тели и веществу сознания, то всегда распознаем то, что к ним не относится. Особенно если научимся различать вещество и сознание легко.

Прием этот давно известен человечеству как апофатический способ познания, то есть как отрицательное познание: искомое не есть то, что мы обнаружили, значит, оно в неисследованной части — нети-нети, не то и не то...

Углубляя свое самонаблюдение, все чаще встречаешь явления, которые не относятся к тели и не относятся к личности. Тогда к чему они относятся? Остается лишь предположить: к некой скрытой части айсберга, обобщенно называемой сокровенной. Верхние слои того, что прячется в теле, мы уже неплохо рассмотрели в предыдущих разделах. Теперь есть возможность шагнуть внутрь Сокровенного человека чуточку глубже. Раздел первый. Душевные явления

В предыдущей части я постарался показать, что стоит только перестать видеть тело как животное с ногами, руками и головой, как понятие тела значительно расширяется. Оно и оправданно, ведь кроме человеческих тел есть еще и тела физические, и тело человека — всего лишь частный вид тела вообще.

Поэтому мы начали подозревать некую телесность и в личности. С ней это особенно трудно, потому что личность выдает за свое тело — тело физическое. Именно его она рядит и обучает, чтобы достигать своих целей в обществе.

Однако, когда начинаешь приглядываться, внезапно осознаешь, что органами личности являются не руки и ноги, а хвастливость, высокомерие, добродушие, заносчивость и тому подобное.

Собственное тело личности состоит из таких необычных органов, что мы почти не в силах его видеть. К тому же личность, словно многоликая толпа, постоянно меняет личины, лики, обличья, облики и прочие маски. Нужна особая искусность, чтобы научиться видеть личность как тело. К счастью, это не так уж важно, поскольку проще видеть те задачи, которые личность решает с помощью разных тел. И если приглядываешься, то обнаруживаешь, что задачи эти вполне разумны и обеспечивают наше выживание.

Либо приходишь к осознанию лишних задач и убираешь их из своей жизни. А с ними исчезают сразу десятки, если не сотни, личин, созданных для достижения этих целей. Очищение тела личности — это в первую очередь очищение собственного целеустроения. Когда целей остается мало, когда у тебя одна, но пламенная страсть, личность сгорает сама вместе с мышлением, которое ее обслуживало.

Остается лишь бушующий разум, а ты становишься неистовым художником...

Поэтому естественно пойти глубже через разум и его устройство. Разум определенно не принадлежит мозгу и не является биокомпьютером. Но кому он принадлежит? В старину считалось, что душе. При этом разум состоит из тонкоматериального вещества сознания и имеет протяженность, что является признаком телесности.

Но он не единственный способ душе явить себя. А может, вернее было бы сказать, не единственное, что стоит между душой и внешним наблюдателем.

Созерцая душу, мы вынуждены созерцать ее сквозь те оболочки, которые ее закрывают от внешнего мира. Все то, во что душа помещена при воплощении, есть ее тела. Одно из них определенно содержит в себе разум и зовется Сокровенным.

Глава 1. Скень

Я, конечно, постарался обосновать наличие некой скрытой за телом и личностью части человека путем рассуждения. Однако часть эта давно была известна, хоть и являлась предметом тайно- ведения. На бытовом языке ее звали Сокровенным или Заветным телом. Но между собой мазыки называли ее скенью, то есть чужаком, незнакомцем, подчеркивая этим ту растерянность, которую испытывает каждый из нас, впервые услышав, что у него есть еще одно, скрытое тело.

При этом скень считалась именно телом, в котором можно выйти и из тели и даже из призрака. Выйти и жить, вселяясь при необходимости в любые тела. У мазыков существовали предания о том, как умелые колдуны, старея, находили себе новые тела, вселяясь скенью в тела молодых умерших... И так, якобы, удавалось прожить несколько жизней.

Но гораздо увлекательнее для меня были рассказы о том, что из скени, как из своеобразного зародыша, выращивали бессмертное тело, прокалив его внутренним огнем, топухом, и так превращались в ведогонца — вечного искателя истины и знаний...

Я не могу по-настоящему оценить эти рассказы, хотя мне хочется в них верить. Да и кого не привлекает бессмертие?! Однако путь к нему долог и непрост, если он вообще существует. Да и не так это все важно по сравнению с самой возможностью познать себя в этой части. Впрочем, мне кажется, что подлинное познание скени и есть путь к бессмертию и знаниям. Не зная себя как тело бессмертия, никакого бессмертия не достигнешь.

 Что такое скень, я не знаю, хотя мне доводилось видеть удивительные вещи, которые показывали люди, рассказавшие об этой части человека. Вначале именно чудеса более всего влекли к познанию Сокровенного тела и заставляли работать над собой. Но и чудеса однажды теряют свою привлекательность. Лишь жажда познания, похоже, не ослабевает...

Как бы там ни было, но исходные очевидности я уже назвал: скень — это не тель, не личность и не призрак. Если научился их легко узнавать, то всегда поймешь, когда перед твоим взором явило себя нечто иное. Иное может быть и не скенью. Скень ведь тоже лишь одно из тел, позволяющих осуществить воплощение, а значит, скрывающих в себе душу и меня. Не все, что глубже скени, может являть себя только из нее и сквозь нее.

Поэтому вначале мы вполне можем создать черновое описание скени, приписав ей все, что не можем привязать к уже изученным телам. А затем можем выделить то, что узнаваемо относится к чему-то еще. Например, к душе или духу. Впрочем, явления души и духа даже более знакомы нам, чем собственно Сокровенное тело. Мы словно бы имеем культуру созерцания души и не имеем культуры созерцания того, что ее обслуживает: без воздуха нельзя, но он невидим.

Возможно, для того, чтобы проявить эту среду обитания души, стоит начать с описания душевных явлений. Явления не есть душа, они для души лишь способы показать себя, сделать себя явленной. Поэтому они вряд ли могут миновать то тело, в котором душа непосредственно пребывает.

Описание явлений души, по сути, будет описанием того, как возможно для души являть себя. Иначе, описанием того, как скень позволяет душе воплощать ее движения. Позволяет и обеспечивает их всем необходимым, осуществляя связь между душой и остальными телами, включая физическое. Очевидно, что без неких передаточных сред или тел душа с этим миром взаимодействовать не смогла бы: она не из этого мира.

Глава 2. Душевные явления

Современная психология началась с Декарта. Это он отказался от старого, религиозного понятия о душе и предположил, что человеческое тело — это своеобразная машина, в которой все, включая психические состояния, вызывается автоматически. В «Страстях души» он писал, что в функции этой машины входят «восприятие, запечатление идей, удержание идей в памяти, внутренние стремления».

Душа же для Декарта стала тем, что осознает все подобные явления. Так родилась психология сознания. По большому счету Декартова душа обладала всего одним атрибутом — она всегда мыслила и всегда осознавала происходящее с ней, включая все свои психические содержания. Все эти воззрения с очевидностью не согласовывались с действительностью, как и представления о шишковидной железе как органе обитания души. Поэтому последователи предпочли просто не обсуждать многие из утверждений Декарта.

Тем не менее тело на долгие времена стало рассматриваться как своего рода машина — биологический автомат. Для его описания Декарт и ввел понятие рефлекса. Душа приравнялась к сознанию, но при этом являла себя собственному познаванию определенным набором «душевных явлений». И психология до появления к началу двадцатого века рефлексологии называла себя психологией сознания, а своим предметом считала не душу, а ее явления.

В такой постановке предмета науки была противоречивость, что и вызвало откат к рефлексам и реакциям, во время которого пытались свести всю душевную жизнь человека к функционированию машины. В сущности, это был переворот, пытавшийся вернуть психологию в некое средневековье или ад. Начал его Сеченов — завершил Корнилов, создав реактологию. Дикость рефлекторной теории в изложении Корнилова была настолько доведенной до крайности, что бросалась в глаза даже идеологам марксизма. Поэтому в начале тридцатых годов прошлого века реактология была осуждена на уровне Политбюро ЦК, а от психологов потребовали более действенной теории, которая могла бы способствовать социалистическому строительству.

Эта задача была решена С.Л. Рубинштейном в работах 1934, 35, 40-го годов, в которых он обосновал возврат к дореволюционной психологии сознания, но на основе рефлекторной теории. В начале 60-х позиции рефлекса в психологии были еще более ослаблены, и стало достаточным лишь «приговаривать» Павлова. Это значит, что психолог, излагая свою науку, должен был помянуть роль академика Павлова и павловского учения для психологии, а затем мог излагать любые взгляды.

Так постепенно выстраивается современная парадигма нашей психологии. В окончательном виде она сложилась уже в шестидесятые, но ее можно обнаружить в любом современном учебнике, взглянув на оглавление. Вот так она выложена во «Введении в психологию» под редакцией академика Петровского и в изложении лучших наших психологов:

Ощущения,

Восприятие,

Память,

Воображение,

Чувства.

И в качестве дополнительного:

Сознание,

Личность,

Темперамент,

Характер,

Способности.

В действительности, именно эти понятия и считались душевными явлениями старой психологии сознания. Что бросается в глаза, среди них пропали ум, разум и рассудок... Есть смысл понять, что из этого относится к душе, а что — к другому телу.

Глава 3. Ощущения в психологии

«Введение в психологию» 1995 года, написанное командой академиков, в сущности, было итогом всей советской психологии. И очень важно, что оба эти раздела — «Ощущения» и «Восприятие» — писал один человек академик Зинченко. Когда наша наука создает коллективные труды, довольно часто получается так, что разделы и главы противоречат друг другу, поскольку писавшие их не читали того, что пишут коллеги. Согласование оказывается делом редактора, а он не знает, как с этим справиться.

«Введению» 95-го года повезло, но даже в этом случае ощущение, что автор второго раздела плохо понимал первый, сохраняется. Впрочем, разглядеть это непросто, поскольку вообще непросто понять, что же сказано. Язык психологов отличается крайней небрежностью в отношении используемых понятий, к тому же они не дружат с точным рассуждением. Психологический текст — это своеобразное художественное произведение, в котором предмет не описывается, а символически обозначается.

Вот, например, исходное высказывание Зинченко:

«О богатстве окружающего мира, о звуках и красках, запахах и температуре, величине и многом другом мы узнаем благодаря органам чувств. С помощью органов чувств человеческий организм получает в виде ощущений разнообразную информацию о состоянии внешней и внутренней среды»(Зинченко, Ощущения, с. 117).

Строгим в этом высказывании является лишь первое утверждение, определяющее предмет исследования: мы узнаем нечто о внешнем мире с помощью телесных органов чувств. Далее начинаются сложности научного языка: может ли организм получать информацию с помощью органов чувств и в виде ощущений?

В этом коротком высказывании совмещено сразу несколько неизвестных, но ставших очевидностями для науки. Во-первых: что такое организм? Если нет ничего, кроме тела, ничем иным он и не может быть. Может ли тело получать информацию и хоть что-то с ней делать?

Далее: что такое информация? Можно ли получать ее с помощью органов чувств? Может ли информация существовать в виде ощущений? Как вообще существует информация? И имеет ли информация в понимании психологов отношение к форме или формам? Является ли информация, как и деформация, неким действием по изменению или обретению форм. А если дословно переводить с латыни, то эйдосов или образов?

Если мы примем, что речь действительно идет об информации, то рубеж будет пролегать именно там, где рождаются образы, то есть там, где нечто в форму (ин-форм) превращается. И то, что до этого рубежа, одного качества, а то, что после него, — иного. Об этом ли ведет речь академик? Вот исходное определение ощущения: «Ощущениеэто простейший психический процесс, состоящий в отражении отдельных свойств предметов и явлений материального мира, а также внутренних состояний организма при непосредственном воздействии раздражителей на соответствующие рецепторы» (там же).

Никаких форм, никаких образов, ощущение — это то, что чувствует тело, соприкасаясь с миром. Не более. Соприкасается оно разными по своим качествам тканями и потому получает впечатления разного вида и качества. Но никаких образов, никаких форм, только изменения в состоянии вещества, по-разному организованного в разных органах.

Поэтому, когда Зинченко далее снова упоминает информацию, становится очевидным, что он использует это слово для красоты, то есть по-бытовому, не вкладывая настоящего содержания:

«Органы чувств получают, отбирают, накапливают информацию и передают ее в мозг, ежесекундно получающий и перерабатывающий этот огромный и неиссякаемый поток. В результате возникает адекватное отражение окружающего мира и состояние самого организма. На этой основе формируются первые импульсы, поступающие к исполнительным органам, ответственным за регуляцию температуры тела, работу органов пищеварения, органов движения, желез внутренней секреции, за настройку самих органов чувств и т.п.» (там же).

Раньше для обозначения того, что Зинченко красиво называет информацией, было другое имя — впечатление. Оно, как любое слово родного языка, позволяло наглядно увидеть, что происходит. Заменив его на информацию в бытовом смысле, мы позволяем разглядеть, кто здесь самый умный...

Если мы говорим об информации, то тем самым мы приписываем органам чувств способность создавать, перерабатывать и накапливать образы. Тогда непонятно, что остается делать мозгу? Разве что исполнять то, что придумали органы чувств, переводя их образы в телесные движения и реакции. Таким образом органы чувств внезапно превращаются в Субъект психики, как это называется в науке, то есть в того Деятеля, который и обслуживается мозгом. Любопытное открытие!

Органы чувств испытывают воздействия внешней среды, не более. Они даже не получают впечатлений. Если вы сейчас перелистаете страницу, она изогнется. И если у книги была бы возможность за этим следить, она бы отметила изменения в состоянии вещества страницы. Вот так страница стала бы органом ощущений. Но ни она, ни глаз, ни ухо, ни кожа ничего не могут с этим поделать. Они страдательны, что значит пассивно претерпевают воздействия. Претерпевают по-разному в силу различия своего состава и устройства, но не более того.

И, соответственно, ничего не могут накапливать и отбирать, если не считать отбором то, что вещество барабанной перепонки не откликается на свет, а палочки и колбочки глаза не работают при давлении звуковой волны. А накапливание их — не более чем сохранение следа от воздействия. Поэтому старое название — впечатление, то есть впечатывание, очень точно: при воздействии на любое вещество мы оставляем отпечаток, который какое-то время сохраняется, что означает, что вещество не сразу возвращается в исходное состояние.

Именно это свойство вещества и было названо отражением, что, конечно, не слишком точно. Грязь на дороге, песок у моря не отражают ногу человека, а принимают ее отпечаток. Но тем самым они сохраняют, подобно зеркалу, некий образ того, что с ними соприкоснулось. Поэтому если мы хотим показать, что вещество способно подвергаться воздействиям извне и хранить следы этого воздействия, то можно использовать и слово «отражение». Но означает оно не свойство вещества, а способ говорить о его свойствах, о некоей податливости вещества, позволяющей человеку судить о происходившем с веществом.

Собственно ощущение в таком случае, раз оно состоит в отражении свойств предметов и явлений при воздействии на рецепторы, оказывается всего лишь свойством вещества рецепторов хранить следы воздействия. И тем самым предоставлять чему-то следующему возможность оценить эти воздействия с точки зрения их важности для выживания. Это если верить определению Зинченко. Но это неверное определение, определение человека, пытающегося быть объективным, то есть исключающего из определения самого себя. Это определение ощущения без того, кто испытывает ощущения.

А никаких ощущений без меня нет, разве что только у психологов. В действительности это я ощущаю, что кресло жесткое, бумага гладкая, а свет яркий. Ощущаю, но не делаю никаких выводов. У меня есть такая возможность, если я захочу с этим что-то сделать. Но пока ощущения просто присутствуют и живут в моем сознании как возможность для действия.

С их помощью я смогу знать что-то о мире, если захочу их воспринять. Но я удерживаю ощущения ниже какого-то порога в сознании, хотя и неосознанными. Ощущения — это впечатления, которые не осознаны и не превращены в образы.

Но впечатления эти — отпечатки не в веществе тел, это отпечатки в веществе сознания. Именно отражение изменений телесного вещества сознанием, их повторение в веществе иного тела и превращают их в ощущения. Когда Я ОЩУЩАЮ, ощущает уже не тело. И речь вовсе не об изменениях в веществе органов восприятия — речь именно об ощущениях, то есть об изменениях в теле Я, в теле ощущающего.

Глава 4. Чувственные образы

Определение ощущений как отражения было заимствовано нашими психологами у Ленина. Собственно говоря, ленинское определение было не хуже определений психологов « ощущение энергии внешнего раздражения в факт сознания»; «ощущение есть субъективный образ объективного мира». Но оно, с очевидностью, иное. Психологи поправили Ильича!

Психологи исходили из того, что ощущения телесны: «Ощущениеотражение свойств предметов объективного мира, возникающее при их непосредственном воздействии на рецепторы» (Карпенко, Психология. Словарь). И вообще, психологи до сих пор исходят из сеченовского утверждения, что «по своим физиологическим механизмам ощущения являются целостным рефлексом». Это значит, что ничего, кроме вещества, в ощущении не участвует: рецепторы — нервные пути — мозг. Однако Ленин говорил совсем о другом, для него ощущение было свойством не вещества, а сознания: «ощущение есть действительно непосредственная связь сознания с внешним миром, есть превращение энергии внешнего раздражения в факт сознания».

Это совершенно не согласуется с определением Зинченко, которое я приводил в предыдущей главе, зато согласуется с действительностью. Именно затем, чтобы скрыть исходную ошибку в понимании ощущения как вещественного явления, Зинченко и вплетает в разговор информацию. В действительности за его «информацией» нет ничего, кроме ленинского «субъективные образы объективного мира» (Ощущения, с. 120).

Для непосвященного человека раздражения или образы являются сутью ощущений, не имеет значения. В действительности здесь пролегает водораздел между двумя разными психологиями как науками: рефлекторной или естественнонаучной, материалистической — и психологией сознания, или идеалистической, субъективной. Детищем этого противоестественного брака стали ублюдочные «чувственные образы».

«Ощущение возникает в результате преображения специфической энергии раздражителя, воздействующего в данный момент на рецептор, в энергию нервных процессов. Таким образом, ощущение — это не только чувственный образ...» (там же).

Никаких чувственных образов нет. Это лишь способ говорить о том, что происходит при ощущениях в веществе тела: раздражитель воздействует на клетки одного из рецепторов, их изменения возбуждают нервы, нервы передают возбуждение на участок коры мозга, кора возбуждается и завершает цикл или круговое движение рефлекса, посылая ответный импульс в рецепторы, а также запускает ту или иную деятельность.

«Органы чувств теснейшим образом связаны с органами движения, которые выполняют не только приспособительные, исполнительные функции, но и непосредственно участвуют в процессах получения информации» (там же).

Вот такое любопытное противоречие: сначала мы принимаем, что корковые клетки создают образы ощущений и ответной деятельности, то есть являются тем, кто говорит про себя Я — Я ощущаю. А затем еще и органы движения начинают в этом сами участвовать, получая информацию. В общем, вещество и есть сознание.

Вещественная гипотеза ощущений была вполне уместна, когда физиология проверяла, нельзя ли в объяснении человека обойтись без «гипотезы души», а значит, и без психологии. И чем физиологическая гипотеза чище и последовательней, тем она абсурдней, а значит, тем честнее выполнила свою задачу: проверила один из возможных способов объяснения действительности. А заодно и описала вещественную часть человека, так называемый анализатор.

Анализатор — это, по представлениям физиологов, рецептор любого органа чувств, соединенный с определенным участком мозга афферентным и эфферентным нервами. И если мозг в состоянии создавать образы, этого было бы достаточно, чтобы заявить, что именно так и возник разум.

Однако это домысел. Физиология ничего не знает о том, что происходит в том участке мозга, куда приходит сигнал от рецептора. Точнее, она знает очень простую вещь: состояние этого участка коры меняется. Меняется очень сходно с тем, как меняется состояние клеток вещества в самом воспринимающем органе. Например, если мы, как полагается физиологам, прикладываем к коже испытуемого раскаленный гвоздь, он «непосредственно» отдергивает руку. В точности как червяк, который дергается, если на него капнуть кислотой. Следовательно, у него рождается «чувственный образ».

То есть мы можем подозревать, что прямо в тканях хранится образ, распознающий опасность, и там же рождается образ того, как действовать, чтобы спастись. Наука называет такие «вшитые в вещество» образы простейших ответных реакций на раздражение инстинктами. И именно их вложенность в вещество отличает их от образов в обычном смысле.

Собственно говоря, я не против самого понятия о «чувственном образе», я лишь за точность научного рассуждения. Чувственных образов нет, потому что это не образы. Образы — это то, что создается в сознании. И мы так свыклись с ними, что непроизвольно переносим имя на все, что сходно с образами. Но случайный рисунок трещин на камне может быть очень похож на человеческое лицо. Однако он не образ и даже не рисунок — его никто не рисовал, это лишь способ говорить.

А точнее, этот «рисунок-нерисунок» трещин превратился в образ, но не тогда, когда появился, а тогда, когда его увидел Я. Это у меня он теперь живет как образ. Вот и в сознании психофизиолога инстинктивная реакция тела на огонь превратилась в ответное действие, вызванное «чувственным образом» раздражителя. Но образ как раз при таком раздражении возникнуть и не успел. И если бы мы каждый раз создавали образы в таких случаях, разрушения тела были бы слишком велики.

Раздражитель оказывает на ткани тела безусловное воздействие, производя на них впечатление, как нога впечатывается в песок. Этот отпечаток может быть превращен в образ, но для выживания это необязательно. По отпечатку уже можно действовать, и живое существо действует и даже, возможно, хранит прямо в веществе некий всеобщий на все раздражения ответ — отдергиваться. Он тоже своего рода отпечаток, постоянно хранящийся в телесном веществе. Именно его можно принять за образ, вписанный прямо в вещество.

Но он не итог работы вещества, он не создается им в ответ на воспринятый раздражитель. Он существует вместе с веществом, он не может быть изменен, потому что вещество в одной части себя может нести только один отпечаток. Он связывает необходимое ему для существования количество вещества раз и навсегда.

Другие отпечатки могут быть только рядом или вместо этого. Но раз появившись, они навсегда определяют действия этой части вещества.

Глава 5. Я ощущаю потребность

Если «чувственные образы», которые упоминает Зинченко, существуют, то это приговор всей рефлекторной теории ощущений. Но это еще не весь приговор. Из-за этого может обвалиться вся материалистическая психология. Просто попробуйте подставить некий «анализатор» в формулу: я ощущаю потребность. Впрочем, можете сделать это с выражением: я ощущаю зависимость. А еще лучше найдите его для ощущения несправедливости или блаженства.

Придумав рефлекторное объяснение ощущений, естественнонаучная психология просто отсекла огромную массу того, что называется ощущениями, но неудобна для объяснений, поскольку не относится к телу. Или относится не к тому телу?

Последний вопрос недопустим, не только потому, что заставляет не останавливаться на уже достигнутом уровне и идти за уже найденные объяснения к иным телам. Самое плохое, что он поселяет сомнения и в найденном. Судите сами.

Когда я говорю, что ощущаю стыд, я явно передаю какое-то свое ощущение, но оно никак не объяснимо из телесных рефлексов. И когда я ощущаю счастье, это тоже ощущение, относящееся не к физическому телу. Вот когда я ощущаю удовольствие, то есть отсутствие напряжения, боли или скованности в удах, то есть в определенных телесных органах, я говорю о вполне телесных ощущениях. Но тогда возникает вопрос: кто ощущает это удовольствие, испытываемое телом?

Иными словами, когда идешь за очевидности, частенько даже самые явные вещи вдруг теряют свою определенность. Вот сидит тело, ест и испытывает удовольствие от еды. А рядом сидит такое же тело, чавкает ту же самую еду и ничего не испытывает. Просто скотски жрет... И лишь постепенно, если готовящая ему хозяйка будет обижаться, это тело научится ценить то, что ест, и испытывать удовольствие от вкусной пищи. И еще оно научится ощущать благодарность.

Благодарность можно выказывать, ее можно испытывать и можно ощущать. Иными словами, то, что ты благодарен кому-то, еще не предмет ощущения. Ты можешь быть благодарен, так сказать, умом, а можешь ощущать благодарность. Ощущение благодарности — это предмет осознавания, и для того чтобы подобные ощущения стали доступными, необходима определенная культура и опыт.

Кто-то во мне должен научиться ощущать такие вещи, какие недоступны ни телу, ни животным. И это, похоже, тоже тело, но не физическое, не то что носитель рефлексов и владелец рецепторов. Какой рецептор воспринимает несправедливость? Может быть, глаз? Или барабанная перепонка?

Самое малое, что мы обязаны предположить, вдумываясь в понятие ощущения, что рецепторов, а значит органов восприятия, гораздо больше, чем мы можем насчитать у тели. И при этом мы определенно знаем, что эти органы работают и поставляют ощущения. Более того, они не бесспорно обслуживаются биоэлектричеством нервной системы и мозга. Эта часть физиологии ощущений никак не отменяется, но она не покрывает всего, органов ощущений гораздо больше, и они явно продлевают мое тело в некое внутреннее пространство.

Не менее очевидна и еще одна вещь: часть ощущений принадлежит тели, а часть — душе. Если я ощущаю душевную теплоту, то это с очевидностью относится к душе. И таких ощущений много. Но есть и такие, которые относятся не к душе и не к тели. Это ощущения скени, того сокровенного тела, которое закрывает душу, беря на себя изрядную часть жизненных забот, связанных с пребыванием в тели и личности, то есть в обществе.

Пока у нас нет иной возможности выделить ощущения скени, кроме как отсекая то, что с очевидностью относится к тели и к душе. Но остается вопрос: есть ли собственные ощущения у личности? К примеру, зависть или презрение, которые личность ощущает, глядя на людей вокруг себя, это ощущения только ее? Или она использует для этого скень и душу?

Впрочем, не надо торопиться. Вопрос поставлен — теперь надо вглядеться в следующий слой понятий, открывающийся через понятие восприятия.

Глава 6. Восприятие в психологии

В свое время «Краткий философский словарь», определявший психологам рамки, за которые они не должны выходить, исходил из того, что восприятие, как «непосредственное чувственное отражение действительности», есть «начальная, первая ступень отражения действительности».

При всей зависимости от правящей идеологии психологи не могли забыть, что уже посчитали начальной ступенью отражения ощущения. Поэтому им очень важно было как-то обойти идеологическую установку и показать отличия восприятия от ощущений. Иначе невозможно было оправдать наличие двух имен для одного и того же. Поэтому битва психологии велась не за понимание того, что может означать слово вос-принимать, а за поиск отличий от ощущения.

Таким образом, рождаются понятия «целостности» и «перцептивного образа» в противоположность чувственному.

«Восприятие — целостное отражение предметов, ситуаций и событий, возникающее при непосредственном воздействии физических раздражителей на рецепторные поверхности органов чувств. Вместе с процессами ощущения восприятие обеспечивает непосредственно-чувственнную ориентировку в окружающем мире» (Карпенко, Психология. Словарь).

В общем, то же самое, что и ощущения, но целостное и «всегда в большей или меньшей степени связано с мышлением, памятью, вниманием...». В общем, этап познания!

Над той же задачей увязывания восприятия с ощущениями бьется и Зинченко, объясняя находки психологической науки в подробностях:

«Восприятием называется отражение в сознании человека предметов или явлений при их непосредственном воздействии на органы чувств. В ходе восприятия происходит упорядочивание и объединение отдельных ощущений в целостные образы вещей». (Зинченко, Восприятие, с. 137)

Как видите, восприятие остается для психологов тем, что отражают органы чувств при непосредственном воздействии на их рецепторы, иначе, это все те же ощущения, но другие. Во-первых, уж не знаю, осознал ли это сам Зинченко, но отражение это происходит при восприятии не в мозге, а в сознании. Во-вторых, и это соответствует сознанию, в ходе восприятия ощущения объединяются и упорядочиваются в целостные образы вещей.

В этом случае Зинченко тоже вряд ли осознавал, что не выдерживает точного рассуждения. Ощущения не могут объединяться в образы. Ощущения всегда остаются ощущениями. Из ощущения можно сделать образ, а затем образы ощущений объединить в целостные образы. Но Зинченко, кажется, забыл, что в предыдущей главе сам ввел понятие «чувственного образа». Очевидно, оно было для него вполне случайным, так сказать, способом говорить. «В отличие от ощущений, в которых отражаются отдельные свойства раздражителя, восприятие отражает предмет в целом, в совокупности его свойств. При этом восприятие не сводится к сумме отдельных ощущений, а представляет собой качественно новую ступень чувственного познания...» (там же).

Как я уже говорил, словарь Карпенко вводил понятие «перцептивного образа», но вводил его так же случайно, между делом, как Зинченко вводил понятие «чувственного образа». Сделать вывод, что «перцептивный образ» и есть объединение «чувственных образов», можно только на свой страх и риск. И все же очевидно, что наша психология пошла именно по этому пути в различении ощущений и восприятия, который вполне можно назвать количественным: восприятие —это то же самое ощущение, но отражающее свойства предметов не по отдельности, а в целом, в совокупности их свойств. В общем, восприятие — это то же самое ощущение, но гораздо лучше!

При этом Зинченко еще и привержен традиционному для наших психологов отсутствию строгости в рассуждении, в чем, собственно, и проявляется школа. Психологи намеренно смешивают понятия, чтобы критика их теорий была затруднена:

«В отличие от ощущения, отражающего отдельные свойства предмета, воздействующего на орган чувств, восприятие есть целостный образ предмета. Разумеется, этот целостный образ складывается на основе обобщения знаний об отдельных свойствах и качеств предмета, полученных в виде различных ощущений» (там же, с. 138).

Само по себе то, что для академика восприятие есть образ, возмутительно, все равно как заявление, что академик есть психология, хотя для нашей психологии это заявление так же верно, как для Людовика XIV, что государство — это он. Но в отношении образа, которым является восприятие, мы всегда можем сделать поправку на то, что психолог просто оговорился, а имел в виду, что в отличие от образов ощущений, отражающих отдельные свойства предмета, восприятие создает целостный образ. Но как отнестись к тому, что при этом восприятие обобщает ЗНАНИЯ, полученные еще в виде ощущений?

Наплевательское отношение к точности понятий сказывается не только на точности рассуждения, с чем психологи научились мириться, превратив даже неточность рассуждения в фирменный стиль науки. В данном случае неточность понятийная сказывается на точности описания действительности. И если это непонятно, то скажу иначе: неточное описание предмета своей науки есть ложное описание или искажение действительности. А без точного описания действительности вся наука становится ложной.

Поэтому высказывание Зинченко требует обязательных уточняющих вопросов. Во-первых, создает ли восприятие «целостный образ предмета», а значит, создает ли оно вообще образы? Дают ли ощущения знания? Как творятся знания? И если нет, то где происходит «обобщение знаний об отдельных свойствах и качествах предмета, получаемых в виде различных»? И как вообще соотносится и взаимодействует восприятие с теми местами или частями человека, которые производят знания из ощущений?

И еще один, совсем неприятный вопрос: если знания из ощущений складывает не восприятие, не множим ли мы сущности без надобности?

Глава 7. Охота на снарка

Напомню: я ищу свидетельства существования Сокровенного тела, Скени, и мне очень важно понять, кто воспринимает — тель или нечто глубже.

Начнем с того, что для современного психолога восприятие—вещь простая, понятная и даже начальная, то есть из числа тех, с которыми давно все ясно. Давно — это еще с сеченовских и павловских времен, когда были установлены некие незыблемые, бесспорные и обязательные для всего сообщества основы именно «научной» психологии:

«Физиологические основы восприятия. Восприятие, как и ощущение,— рефлекторный процесс. Павлов показал, что в основе восприятия лежат условные рефлексы, временные нервные связи, образующиеся в коре больших полушарий головного мозга при воздействии на рецепторы предметов или явлений внешнего мира. Последние выступают в качестве комплексных раздражителей.

В ядрах корковых отделов анализаторов осуществляется сложный анализ и синтез этих комплексных» (Зинченко, Восприятие, с. 143-4). Подобное высказывание однозначно перекрывает любые сомнения в том, что способный на такое, знает, о чем говорит: в ядрах корковых отделов анализаторов осуществляется анализ и синтез... В густом металлургическом лесу, где шел процесс создания хлорофилла, сорвался лист...

«На основе анализа осуществляется синтез всех свойств объекта восприятия в целостный образ» (там же, с. 144).

Вот, стало быть, как творятся образы. Их создает восприятие! И могу сразу сказать, забегая вперед: если мы запомним это, то придем в противоречие с теорией памяти и мышления. Но Зинченко об этом не знает, потому что про память писал Середа, а про мышление — Брушлинский: «Процесс мышленияэто прежде всего анализ, синтез и обобщение» (Брушлинский, с.205). Правда, и Брушлинский, надо отдать ему должное, ничего не знает о том, что, по мнению Зинченко, анализ и синтез ведут к созданию образа.

Наши психологи вообще не любят понятие «образ» и используют его только тогда, когда уж совсем невозможно высказать свою мысль иначе, то есть в терминах рефлексов и нервных связей. Это, безусловно, вызвано исходной предвзятостью, то есть установкой сообщества на то, чтобы объяснять психологию физиологически.

Любая установка, предшествующая исследованию или поиску истины, предписывает, что искать и как искать. А значит, подгонять под научную картину. В силу этого восприятие превращается для нашей психологии в этакого снарка, на которого с чем только не охотятся. Поскольку никто не знает, что такое снарк, то и определить средства невозможно, хоть с тщанием ищи, хоть с мылом...

Вот и восприятие, только что жестко и с механической определенностью описанное как рефлекторный процесс в ядрах корковых отделов анализаторов, может превратиться во что угодно, не относящееся к нервам.

«Хотя восприятие возникает в результате непосредственного воздействия раздражителя на рецепторы, перцептивные образы всегда имеют определенное смысловое значение. Восприятие у человека теснейшим образом связано с мышлением, с пониманием сущности предмета. Сознательно воспринять предмет — это значит мысленно назвать его, то есть отнести воспринятый предмет к определенной группе, классу предметов, обобщить его в слове... Восприятие не определяется просто набором раздражителей, воздействующих на органы чувств, а представляет динамический поиск наилучшего толкования объяснения имеющихся данных» (там же, с.141).

Не кажется ли вам, что это «восприятие» включает в себя кроме схемы анализатора еще нечто, лежащее совсем в другом пространстве, далеко за пределами всей рефлекторной деятельности? Нечто, что не участвует в восприятии, а осмысляет его, понимает и готовит к использованию?

Точно так же объяснение «константности» восприятия, то есть способности видеть вещи не в геометрической перспективе, а такими, какие они в действительности, предполагает научение. Дикари, жившие в лесах и никогда не видевшие предметы вдалеке, увидев корабль в море, считали, что это игрушка. И лишь постепенно они понимали, что это шутки перспективы и расстояния.

Эта способность человека понимать, что вещи в действительности не соответствуют восприятию, почему-то была объявлена свойством восприятия. Очевидно, поиск наилучшего толкования или объяснения воспринятого происходит не после восприятия и не по итогам восприятия, а чуть ли не до него, как исходная настройка восприятия на знания о мире. Вопрос лишь в том, как знания возможны до восприятия?

Дальше — больше. Восприятие все сильнее отделяется от ощущения, а значит, и от своей рефлекторной основы. Из продвинутого ощущения, то есть свойства вещества не просто ощущать, а ощущать цельно, восприятие превращается в орган творения образов:

«Подводя итог, можно заключить, что восприятие - активный процесс, в ходе которого человек производит множество перцептивных действий для того, чтобы сформировать адекватный образ предмета» (там же, с.141).

На мой взгляд, это великие слова. Зинченко вообще способен на удивительные прозрения, и еще в семидесятые года прошлого века он вместе с Мамардашвили, а затем с Велиховым и Лекторским пришел к мысли, что сознание — это не то, что в головах. Сознание — между головами, и вообще—это тонкоматериальная среда, подобная физическим полям. Вот и определить восприятие как некий функциональный орган, творящий образы, мог только человек, сильно невмещающийся в рамки нашей психологической науки. Если бы он еще и освободился от рефлекторной зависимости, его теория восприятия стала бы первой действенной школой нашей психологии.

Судите сами, что получается, если забыть про рефлекторную часть:

«Восприятие — активный процесс, в ходе которого человек производит множество перцептивных действий для того, чтобы сформировать адекватный образ предмета» (там же, с. 141).

«Воспринимает не изолированный глаз, не ухо само по себе, а конкретный живой человека, и в восприятии всегда сказываются особенности личности воспринимающего, его отношение к воспринимаемому, потребности, интересы, устремления, желания и чувства» (там же).

«В процессе восприятия выдвигаются и проверяются гипотезы о принадлежности объекта к той или иной категории» (там же).

«Таким образом, при восприятии какого-либо предмета активизируются и следы прошлых восприятий. Поэтому естественно, что один и тот же предмет может восприниматься и воспроизводится по-разному различными людьми...

Влияние прошлого опыта личности на процесс восприятия было подтверждено в эксперименте...» (там же).

«При наличии противоречивой информации перцептивная система должна сделать выбор» (там же, с. 143).

«В процессе восприятия участвуют и эмоции, которые могут изменить содержание восприятия» (там же).

«Все сказанное о влиянии на восприятие прошлого опыта субъекта, мотивов и задач его деятельности, установки, эмоционального состояния (сюда же можно отнести и убеждения, мировоззрение человека, его интересы и т.п.) показывает, что восприятие — активный процесс, которым можно управлять» (там же).

Все сказанное показывает, что восприятие, если это описано вообще восприятие, а не познание, - это не рефлексы, которыми управлять нельзя, и не афферентно-эфферентное кольцо анализатора, состоящее из вещества рецептора, нервных путей и клочка нейронов. Именно поэтому Зинченко и не решается говорить о мозге, а говорит о человеке. Этим он просто признает, что не знает, что во мне в действительности осуществляет восприятие. Очевидно одно: тель участвует в этом лишь на уровне ощущений. Все остальное — не телесный уровень. А значит, восприятие принадлежит не телу, точнее, не физическому телу. И если это так, то оно — орган другого тела.

Глава 8. Восприятие или воспринимание?

Очевидно, что научная психология, говоря о восприятии, даже не пыталась понять, что может значить это слово. Она шла другим путем — пыталась вложить в него нужное ей содержание, и содержание это оказалось естественнонаучным, что в данном случае оказалось рефлекторной деятельностью анализаторов.

Если в отношении ощущений такой подход был оправдан, поскольку, хоть и не мог полноценно объяснить ощущения, все же описывал то, что происходит в теле при работе органов чувств, то с восприятием все не заладилось. Попытка описывать восприятие так же, как ощущения, просто превращала восприятие в более сложную копию ощущения. И этому сопротивлялось все, начиная с русского языка: ощущение — это плод, а восприятие — орган, условно говоря.

Ощущение — это то, что я испытываю, взаимодействуя с миром, восприятие — это то, что позволяет мне познавать мир. Восприятие может обрабатывать для этого ощущения, но не оно «орган» ощущений. Ощущения плодятся самыми разными органами, к тому же разных тел. И плодятся они не на уровне способностей, а на уровне свойств. Иначе говоря, ощущения нельзя развивать и улучшать, они просто данность, соответствующая свойствам вещества тех тел, которые ощущают. А вот восприятие, как любая способность, может улучшаться. Над ним можно работать, доводя до мастерства.

В силу этого очевидно, что восприятие вовсе не улучшенное ощущение. Это совершенно разные вещи, и даже глупо, если восприятием мы будем дублировать ощущения. Восприятие работает на следующем уровне, где происходит начальная обработка ощущаемого. Поэтому есть смысл сразу уточнить само имя этого действия.

Восприятие в русском языке связывается с приятием, то есть с неким чувством удовольствия от взаимодействия с чем-то. Так сложилось, что слово «восприятие» стало звучать как производное от «приятия». В действительности оно произошло от другого, хотя и родственного корня — «принимать». Поэтому восприятие, но — воспринимаю. Суть восприятия в неком принимании. Чего? Скажем, ощущений. Это не совсем точно, но начнем с этого.

В целом это выглядит так: все тела человека ощущают то, что соответствует свойствам их вещества. Это необходимо и для выживания, и для познания. Но не все ощущения имеют значение для того же выживания, тем более, для тех задач, которые мы решаем. Поэтому лишнее было бы помехой и необходим некий фильтр, который не пропускает лишнее, чтобы не перегрузить меня и не отвлечь от главного.

И как только мы допускаем, что такой фильтр существует, а это вполне соответствует научным представлениям, мы обретаем возможность задуматься о его природе.

Если бы психофизиологи не были захвачены рефлекторной одержимостью, они бы заметили некоторые очевидные странности. Например, то, что тело без сознания не чешется. Лежит себе и не ощущает никаких неудобств от того, что под ним одеяло сбилось комками. И даже комара не отгоняет. При этом, если ощущения — это свойства вещества, они сохраняются, они есть всегда. Но они не воспринимаются! И это значит, что фильтр не в восприятии.

Он ниже уровнем, он в самих ощущениях — они все ниже фильтра, ему ничего не приходится отсекать или не пропускать. Ему даже не надо быть закрытым и вообще быть. Сами по себе тела не чувствуют ничего, что может дотянуться до восприятия. Это восприятие дотягивается до них. Нет фильтра, есть забор. Забор — это не то, что не впускает, а то, что берет, вбирает нужное. Все остальное просто не нужно. И это не забор его не впускает, это оно не может пройти.

Почему? Потому что для прохода нужно обрести иное качественное состояние, соответствующее вбирающему телу. Рыбы просто не могут жить в воздухе и летать, для этого они должны стать чем-то иным. Именно это изменение качества и производит с избранными ощущениями восприятие, когда воспринимает их.

Вос-принять, как и вос-хитить или воз-дух — это слово, содержащее приставку, означающую в русском языке некое вознесение. Вос-хищают, то есть похищают в-верх боги, восхитительность — это их свойство. А когда мы восхищаемся кем-то из людей или их творениями, в действительности мы любуемся скрытой в человеке божественностью. Вос-принять — это принять в верхнюю, горнюю часть человеческого естества.

Возможно, для этого надо еще перейти в некое приятие, то есть изменить свое состояние на приятное, то есть испытать некое чувство к тому, что избрал воспринимать. А может, именно это чувство и разделяет ощущения, производя среди них отбор. Из-за рефлекторной слепоты наука полтора века топталась на месте и совершенно не описала, как же работает восприятие и что делает собственно приятие, не говоря уже о том, как происходит ВОС. Как и куда это ВОС?

Но оно как-то и куда-то. И даже если мы не видим этого сразу, все же очевидно: не все ощущения воспринимаются, а те, что воспринимаются, передаются в некое особое пространство, где и производится их обработка, которую академик Зинченко назвал осмыслением, а я бы предпочел увидеть в ней алхимию, своего рода философский камень. Ведь здесь происходит качественное изменение природы телесного ощущения, так что оно начинает соответствовать природе гораздо более тонкой, чем фюзис. Чем не трансмутация свинца в золото?

 

Глава 9. Пространство восприятия

Ощущения, безусловно, не могут творить образов, даже чувственных. Если они и создаются, то не ощущениями, а там, где творятся все образы. А потом помещаются прямо в ткань тела в виде узнаваний, чтобы откликаться на опасные воздействия как можно быстрей. Это необходимо для выживания.

Имеет ли восприятие отношение к творению образов? Вопрос только кажется однозначным. Восприятие, безусловно, должно иметь какое-то отношение к этому действию. Но творить образы, даже перцептивные, оно не может. Иначе у нас появляется два органа творения образов, и выживание от этого только осложнится, как осложнилось бы оно, будь у нас два вида желудков.

Наблюдение и рассудок подсказывают: восприятие должно просто брать ощущения с органов чувств и доставлять их туда, где из этих ощущений творятся образы. В сущности, восприятие — это очень простой орган, доставляющий данные о мире с телесного уровня в ту часть человеческого состава, что управляет телом. Ничего больше, если вдуматься, от восприятия и не требуется.

При этом восприятие явно работает не со стороны тела, пропихивая ощущения вверх, а как раз из верхней части, втягивая и вбирая туда то, на что есть запрос. Если вглядеться в само слово «восприятие» или «воспринимание», ничего больше не нужно. Этого действия вбирания ощущений по запросу сверху как раз достаточно, чтобы быть восприятием.

Остается вопрос, как восприятие выбирает, что принимать, а что не принимать. И тут очевидно, что это определяется не самим восприятием. Оно, как рука, должно без затей подчиняться хозяину. И если оно будет просто делать то, что хочу Я, этого тоже будет достаточно, чтобы соответствовать имени восприятия.

Очевидно и то, что часть восприятия совершается мною произвольно. Я намеренно требую доставить мне все, что необходимо об определенной вещи или явлении. И даже могу усилить это, направляя внимание. Столь же очевидно и то, что часть восприятия как бы непроизвольна, она идет фоном и не всегда осознается.

Однако это не значит, что перед восприятием не была поставлена соответствующая задача. Собственно говоря, это и есть работа «чувственных образов», уже «вшитых» в телесные ткани. Они существуют там как сторожки, имеющие задачей отслеживать все опасности для выживания и телесной целостности. Это такие же образы, с помощью которых я ставлю себе задачу на любое другое восприятие, как, например, при чтении книги. Разница лишь в том, что они должны действовать постоянно, а потому не должны мешать другим задачам. Поэтому они перестают осознаваться.

Но я отслеживаю ощущения горячего, холодного, острого или твердого, потому что однажды создал образ такого отслеживания и вписал его прямо в ту среду, которая может разрушиться от подобных воздействий. И в этом образе, кроме распознавания опасности, еще и простейший образ ответа—отдергивание. Он должен сработать, спасая тело, а за это время включится мой разум и решит эту задачу.

Итак, восприятие работает, условно говоря, по заказу. Заказ же может быть долгосрочным, действующим всю жизнь, или краткосрочным, то есть существующим прямо сейчас. Конечно, его кто-то должен ставить перед восприятием. Своей воли у него нет, да и не должно быть. Она бы сильно осложняла нашу жизнь. Кто заказчик, пока не существенно. Можно сказать — Я.

Существеннее, кому или чему принадлежит восприятие? Что это за «верх», где оно существует и куда вбирает ощущения и не только ощущения? Есть искушение посчитать, что этот верх — мое сознание. И в этом есть смысл, потому что образы могут твориться и существовать только в сознании.

Однако восприятие, кажется, может брать что-то и из сознания. Мы ведь можем рассматривать, к примеру, воспоминания или картинки, которые разум творит в воображении. Разглядывать и брать для создания следующих образов. Можно ли это рассматривание воспоминаний посчитать восприятием?

Вероятно, для ответа на этот вопрос нужно понять, что такое память. Однако, если даже это не восприятие, а вполне самостоятельное действие воспоминания, все же это такое же воз-носящее действие, как и вос-приятие. Еще ярче эта способность проявляется при восприятии измененных состояний собственного сознания (ИСС). Уж это бесспорно для любого, кто не то чтобы принимал наркотики, но просто выпивал или курил.

Куда же возносят нас эти органы сокровенного тела?

 

Глава 10. Память в психологии

Главу о памяти для используемого мною учебника психологии писал ученик отца Зинченко Григорий Кузьмич Середа. Это значит, в его изложении мы получаем самую авторитетную школу психологии памяти, даже если он не академик. Тем ярче бросается в глаза растерянность психологии...

«Определение памяти. Запоминание, сохранение и последующее воспроизведение индивидом его опыта называется памятью. В памяти различают такие основные процессы: запоминание, сохранение, воспроизведение и забывание» (Середа, с. 164).

Так и подмывает спросить: так что же такое память? Но Середу несет излагать теорию деятельности, и всюду, где можно было бы вглядеться в саму память, он скользит по поверхности до деятельности. Думаю, он был лучшим знатоком теории деятельности среди психологов памяти и лучшим знатоком памяти среди психологов деятельности.

Выскажу замечание, которое стоит оговорить заранее: Середа не связывает память с образами. Слово «образ» возникает у него на тридцати страницах текста всего два раза и, очевидно, случайно. Середа при объяснении памяти в этом понятии не нуждался.

И еще одно замечание, которым не хочется заниматься позже. Говоря о «процессах» памяти, психолог, в сущности, говорит о неких «механизмах», которые эти процессы обеспечивают. Их можно назвать органами или устройством, но их нельзя не объяснить, показав, как это все работает. Физиология, а за ней психофизиология немало труда уделяли описанию того, как может осуществляться запоминание. Что-то писали о хранении. Но дальше творческий импульс исчерпывается, и никто не объясняет воспроизведение и забывание.

И это вряд ли случайно. Если вдуматься, воспроизведение так же не забота памяти, как создание образов — не забота ощущения или восприятия. Если в памяти есть образ, зачем ей его воспроизводить? Она же, простите, не дура, чтобы посреди работы разума, к примеру, воспроизвести образ-другой, к его задаче не относящийся? Это забота того, кто использует образы для своей задачи, — добыть их из памяти.

И с забыванием, которое стало фирменной фишкой психологии второй половины прошлого века, великие, кажется, тоже переборщили. Песок ничего не делает, чтобы исчезли следы, оставленные нами. И мы с вами тоже ничего подобного сделать не можем, хотя иногда очень хочется забыть кое-что или кое-кого. Время вымывает из нашего сознания все, что не ладно лежит, даже если мы этого не хотим.

Создать в памяти орган забывания, думается мне, под силу Творцу. Поэтому психологи описывают, как происходит забывание, но не описывают то, что это делает в устройстве памяти. Иными словами, это яркий пример, как наука творит лишние сущности без надобности.

Теперь по сути. Как пишет сам Середа, было время, когда «память считалась одним из наиболее разработанных разделов психологии» (там же, с. 165).

Действительно, когда читаешь старые учебники психологии, создается ощущение, что с памятью все просто и понятно. И даже немножко скучно, поскольку в отношении ее есть только один вопрос: как улучшить? Впрочем, у профессионалов родился и второй: как кормить такую толпу психологов, если все будет так просто? И были произведены необходимые усилия.

«Но дальнейшее изучение закономерностей памяти в наши дни сделало ее одной из узловых проблем науки. От разработки проблем памяти в значительной степени зависит прогресс самых различных, в том числе, казалось бы, весьма далеких от психологии, областей знаний (техники в первую очередь)» (там же).

Имеется в виду вычислительная техника, которая снесла голову всем психологам. Чтобы упростить задачу, давайте сразу примем, что ни компьютер, ни кибернетика не имеют к психологии памяти ни малейшего отношения, как не имели и действительного отношения к тому, что память из простой темы вдруг превратилась в узловую проблему психологии. А родился весь этот букет сложностей из необходимости объяснить запоминание и хранение естественнонаучно, то есть вписав его в вещество тела.

Старая психология тоже не так уж легко разбиралась с памятью. И ассоцианизм, и гештальтпсихология много путались с тем, чтобы объяснить, почему мы помним одно лучше, другое хуже. Но в целом психология сознания исходила из того, что при запоминании создается образ, который и хранится. Где и как он может храниться, не оговаривалось. И пока не оговаривалось, все было хорошо, потому что сознание понималось как сознавание.

На рубеже двадцатого века Фрейд заговорил о «содержаниях сознания». Именно с ними работает весь прикладной психоанализ. Это и было подлинной революцией фрейдизма в научной психологии, потому что, с одной стороны, меняло понятие о сознании. Теперь оно обретает объем и становилось пространственным, что никак не соответствует сознанию как сознаванию. С другой стороны, менялось и понятие об образе: он превращался в своеобразную вещь, которая может содержаться, а значит храниться, в пространстве сознания.

Такое понимание сознания и образа сделало психоанализ самой действенной школой практической психологии, но не было замечено академической психологией. Более того, сам Фрейд не понял, что открыл, и до конца жизни определял сознание как со- знавание. И до сих пор психоаналитики живут двойной жизнью подобно своим клиентам. На научных симпозиумах они излагают правильную точку зрения на сознание, а затем возвращаются к своим кожаным кушеткам и там зарабатывают деньги, видя сознание пространственно. Объясняется это просто: в мире живых людей сознание объемно, а образы — это вещи, хранящиеся в сознании; а в мире науки все иначе.

В мире науки правят физиологическая и биохимическая теории памяти. По одной, память — это нечто вроде «нейронных моделей», созданных из вещества синапсов. По другой — то же самое, но сделанное прямо в молекулах белка (РНК) с помощью химии мозга. По сути же идет мощнейший, даже истерический поиск так называемой ин- граммы, то есть непосредственного отпечатка образа в веществе мозга. Идет и не завершается. Образ в мозге найти не удается, как не удается доходчиво объяснить и то, как бы такие медленные и обильные изменения могли уместиться под лобной костью...

Я даже не хочу вдаваться в критику этих гипотез, хоть они и являются самыми модными сейчас. Пусть дозреют. Вопросы, которые порождаются их построениями, порой просто неприятны, как вопросы к Сеченову, кровожадно наслаждавшемуся в «Рефлексах головного мозга» отрезанием лягушачьих голов. Вот например:

«Установлено, например, что у крыс, находившихся в богатой впечатлениями обстановке, активизировавшей различные их действия, кора мозга становится крупней, толще и тяжелее, чем у животных, прозябавших в психологически обедненных условиях» (там же, с. 171).

И как, любопытно узнать, это удалось установить? Насколько я понимаю, крысу для этого надо убить, вскрыть ей череп, извлечь мозг, затем отделить кору от остального мозга и взвесить. Не буду вдаваться в жестокость такого действа, но все, кто представляет себе крысу и размер ее мозга, понимают, как это непросто. А те, кто знает устройство мозга и то, как умелы психофизиологи в проведении всяческих тестов, а особенно в отделении коры от тела мозга, имеют право на скепсис.

Но, допустим, что нечто подобное происходит, что это значит? Что с увеличением объема памяти, поскольку она хранится в веществе мозга, прибывает и объем вещества? Тогда почему у нас не взрываются черепа?

Сложности вещественных объяснений памяти упираются именно в свойство вещества: чтобы увеличивать объем хранящихся образов, вещество само должно увеличиваться в объеме, даже если это всего лишь увеличение количества синапсов. А если речь идет о том, что память хранится в электрической активности мозга, то она должна уничтожаться вместе со сменой активности.

Кажется, психофизиологи попали в Зазеркалье, где, чтобы сохранить свое место, надо бежать быстрее и еще быстрее.

Впрочем, можно поискать и в другом месте.

 

Глава 11. Виды памяти

Академическая психология умудрилась в отношении памяти наплодить огромную свалку мусора. И «процессы памяти» и «теории памяти» вполне возможно содержат в своих глубинах зерна истины. И уж определенно все физиологические и биохимические гипотезы имеют под собой основания, но не в отношении памяти как таковой, а в отношении каких-то ее частей. Например, в отношении того, что тело имеет собственную память.

Если мы будем исходить из того, что единицы памяти — это некие следы, хранящиеся веществом, то шрамы на теле бойца — это определенно «память о былых схватках». Более того, родимые пятна, очевидно, появляются на теле в тех местах, куда в прошлой жизни были нанесены смертельные удары. Во всяком случае, об этом свидетельствует практика многих школ прикладной психологии: в определенных состояниях люди вспоминают эти удары. Да и под гипнозом многим удается вспомнить причины появления родинок.

Конечно, шрам, как и след на песке, не есть память в полном смысле. Но это определенно след и знак, позволяющий извлечь воспоминание из каких-то пространств сознания. Поэтому мы вполне можем допустить, что какие-то простейшие образы действия вкладываются прямо в вещество, чтобы ускорить их исполнение, скажем в случае опасности. Поэтому мозг вполне может обладать своей памятью, действительно воплощенной и в химию, и в электрическую активность.

Так, Б. Величковский в словаре Карпенко очень корректно с научной точки зрения рассказывает о гипотезе, которая могла бы оправдать электрическую теорию памяти:

«Память сенсорная (от лат. Sensus — чувство, ощущение) — гипотетическая подсистема памяти, обеспечивающая удержание в течение очень короткого времени (обычно менее одной секунды) продуктов сенсорной переработки информации, поступающей в органы чувств». (Карпенко, Психология. Словарь).

Очевидно, что никакая информация не может поступать в органы чувств. Ее просто не существует до этих органов. И сами органы чувств не производят информацию — ее не может быть и в них. Это Величковский попался на модный способ говорить. Но в целом очевидно, что речь идет о том, что принято называть впечатлениями или отпечатками, то есть как раз о тех следах, что остаются как в песке, так и в сознании, но не превращаются в образы, то есть в формы или информацию.

Подобных впечатлений органы чувств и само тело улавливают множество, причем прямо сейчас, когда вы читаете эту книгу. Однако вы не направляете на них внимание и они не осознаются. А без осознавания не запоминаются, потому что для превращения в образы как раз необходимо осознавание. Думаю, гипотезой сенсорной памяти осмысляется именно эта работа органов чувств, ограничивающаяся ощущениями, но предшествующая восприятию.

Психологи плохо осознают наличие впечатлений и, рассказывая о памяти, творят обычно более крупными мазками. Для них память делится не по сути, а по направленности. Так, Середа под видами памяти подразумевает «двигательную, эмоциональную, образную и словесно-логическую память» (там же, с. 172). Этот ряд можно увеличивать до бесконечности, добавляя все что угодно. Например, зрительную, слуховую, обонятельную, пищеварительную. Можно дневную, ночную и даже вечернюю. Делить память по предметам, на которые она направлена, — признак плохой науки.

Поэтому деление памяти на долгосрочную и краткосрочную выглядит разговором о самой памяти или об ее устройстве. Но тут нас поджидают свои подводные камни. Во-первых, нет никакой уверенности, что речь идет просто о памяти, а не о все тех же впечатлениях: «В последнее время пристальное внимание исследователей привлекают к себе процессы, происходящие на самой начальной стадии запоминания, еще до закрепления следов внешних воздействий, а также в самый момент их образования. Для того чтобы тот или иной материал закрепился в памяти, он должен быть соответствующим образом переработан субъектом» (там же, с. 175).

Любопытно, каким еще, кроме создания соответствующих образов?! Но образы почему-то не нравятся психологам памяти, и они их всячески избегают, соглашаясь признать только для так называемой «образной памяти», то есть «на представления, на картины природы и жизни» (там же, с. 173).

И лишь однажды, говоря об «общей характеристике процессов памяти», Середа проговаривается:

«При выделении различных видов памяти имеются в виду некоторые устойчивые свойства и стороны, характеризующие память независимо от того, какую конкретную функцию выполняет она в деятельности: закрепления, сохранения или актуализации материала. Например, в делении памяти на двигательную, эмоциональную, образную и словесно-логическую отразилась такая ее сторона, как форма (образ, слово и т.д.), в которой осуществляется и запоминание, и сохранение, и воспроизведение объекта» (там же, с. 177).

Вот что, оказывается, надо было искать: описание свойств и сторон памяти. И если глядеть с этой стороны, то и это потрясает своей простотой и очевидностью: все это разнообразие и великолепие, оказывается, живет в образах. И почему-то именно образы и не изучены психологами...

Но деление памяти на долгосрочную и краткосрочную скрывает еще один подводный камушек: если есть устройство, то должно быть и нечто, это устройство содержащее! Память в таком случае — это не просто «запоминание, сохранение и последующее воспроизведение индивидом его опыта». Память — это то, что запоминает для индивида. Память должна быть как некое устройство. Подозреваю, что, дав свое определение памяти как действию индивида, Середа даже не заметил, что отказал памяти в существовании.

Но индивид есть, мозг есть, а вот памяти, получается, нет...

У памяти определенно есть устройство. По крайней мере, она должна хранить в себе образы. И обеспечивать их использование.

Если она к тому же делится на долгосрочную и оперативную, то и хранилище памяти должно иметь устройство. Если это так, то память — орган со своей топологией, то есть с пространственным описанием и, возможно, с некой физиологией.

Да и использование, к примеру, таких приемов, как узнавание, должно быть вписано в какое-то устройство, вовсе не обязательно относящееся к памяти. Но даже если узнавание производится разумом, а не памятью, все же он при этом использует уже имеющиеся в памяти образы. Значит, у памяти имеется вполне определенный способ взаимодействий с разумом. И этот способ тоже должен быть воплощен в устройство, иначе разуму будет очень сложно распознавать нечто, скажем, во время опасности, когда времени нет.

Память — одно из орудий не познания, а выживания. Это первично. И это нельзя не учитывать.

Но если у памяти есть устройство и она — орган, то какого тела?

 

Глава 12. Память. Описание

Есть несколько очевидностей в отношении человека, которые все знают, но которые становится все труднее рассмотреть в работах психологов, излагающих современные взгляды.

Во-первых, безусловно, есть то, что производят органы чувств, но, несмотря на все попытки психологов и физиологов, понятие «ощущение» никак не сводится только к их работе. Есть ощущения за пределами органов чувств и, самое любопытное, само слово «ощущение» вовсе не относится к работе всех органов чувств. Если вас прямо сейчас спросят, что вы ощущаете, то вы и не подумаете ответить: я вижу перед собой книгу. Психологи искусственно притянули народное понятие «ощущение» к работе телесных органов чувств, тем самым исказив истину.

Во-вторых, очевидно, что ощущения сами по себе ничего не значат для человека, потому что их слишком много. Для выживания или решения жизненных задач необходим отбор, задача которого — предоставить разуму достаточное количество самых точных, то есть точно относящихся к задаче ощущений. Следовательно, ощущения вообще не должны поступать в обработку до определения задачи — долговременной и постоянной или же сиюминутной. Это значит, что восприятие, которое производит выбор необходимых ощущений, не есть то же самое ощущение, но продвинутое до некой цельности создаваемых образов.

Восприятие — это орудие разума, и работает оно не «снизу», не от тела, а «сверху», от разума, втягивая в него то, что необходимо. И восприятию вовсе не нужно создавать никаких образов или обрабатывать информацию. Как орган разума, позволяющий ему вбирать необходимое из телесных органов в сознание, оно вполне достаточно. Ему даже не нужно производить отбор, как глотке не нужно пережевывать пищу — ее выберут и пережуют другие органы, задача глотки — доставить пищу в желудок.

Выбор нужных ощущений произведет внимание, в образы превратит воображение. Задачи восприятия — воспринять, то есть забрать и предоставить разуму то, что дано в ощущениях.

И опять это не ограничивается телесными органами чувств. Нам свойственно воспринимать и внутренние ощущения. К примеру, прислушиваться к голосу разума или чувству стыда. Мы можем воспринимать и то, как в животе шевельнулся страх, а сердце наполнилось радостью и отвагой. Когда это происходит, мы наблюдаем за происходящим и наше восприятие работает.

Но оно и в этом случае не создает образов — оно лишь воспринимает. Создавать ли образы — решает разум. Для этого он использует внимание, без удержания которого воображение работать не может. Но внимание, и я писал об этом в предыдущих работах, выносит происходящее еще выше — за пределы разума, в те пространства, где пребывает высший ум человека. Греки называли его «нюс», наши предки — «нюх». Именно его след присутствует в словах в-ню-имание или по-ню-имание.

Не буду повторяться, а желающих отошлю к тем исследованиям. Пока же достаточно сказать: человек — многоуровневое существо, и нас интересует пока то, что выше ощущений, но ниже ума. Память живет где-то здесь.

Но до этого мига, разглядывая ощущения, восприятие и даже работу разума, мы не только ее не встретили — мы даже не нуждались ни в какой памяти. Не нуждались как в объяснительном за пять лет до этого словаре Карпенко. Даже «Краткий философский словарь», где содержались все идеологические требования, обязательные для советского психолога, не знает чувственного познания. В отношении познания он утверждает следующее:

«Материалистическая гносеология исходит из того, что вне нас и независимо от нас существуют предметы, вещи, тела, что наши ощущения суть образы внешнего мира» (Краткий философский словарь, с.45).

Как мы понимаем, ощущения никак не могут быть образами, поскольку и были бы тогда образами, а не ощущениями. И чтобы стать образами, они еще должны пройти соответствующую обработку. Но об этом философам должны были сказать психологи, а психологи той поры, когда писался Краткий философский словарь, были трусоваты. Тем более что это заблуждение в некоторой мере шло от Ленина. Правда, даже он не говорил, что ощущения есть образы. Для него ощущение было действительно непосредственной связью сознания с внешним миром и превращением энергии внешнего раздражения в факт сознания.

Это и было для Ильича сутью отражения, происходящего в «человеческой голове». Но он отчетливо заявлял: «Вне нас существуют вещи. Наши восприятия и представленияобразы их». Если честно, это гораздо более строгое высказывание, чем суждения академика Брушлинского. Представления могут существовать только в виде образов, а восприятия, стоящие во множественном числе, — явно итог восприятия, то есть действительно образы. Вот как видел эту сторону нашей природы действительный марксизм.

Зато Брушлинский очень точен в передаче идеологических требований в отношении материальности мышления. Тот же Краткий философский словарь о мышлении говорит строго со слов Энгельса: «Мышление — высший продукт особым образом организованной материи, процесс отражения объективной действительности в представлениях, понятиях, суждениях и т.д. Мышление всегда связано с определенной формой материального движения — с деятельностью мозга, продуктом которого оно является.

Мышление, каким бы сверхчувственным оно ни казалось, является продуктом вещественного, телесного органа, мозга (Энгельс)» (там же).  Вот исходные установки, заставляющие Брушлинского начинать изложение теории мышления от ощущений. Он должен вывести его прямо из телесного вещества, а тело может только ощущать, поскольку у него есть для этого органы восприятия. Что это означает в теоретическом смысле? То, что когда рождаются организмы, способные ощущать, у них еще нет разума, некому ставить задачу, для которой необходимо познание внешнего мира, порождающее восприятие. А выживать как-то надо!

И вот рождается познание без разума даже, вероятно, без Познающего — чувственное познание! И никто, включая самого Брушлинского, кажется, не догадался, что если «возникает из чувственного познания», то на этапе чувственного познания ни мышления, ни разума еще не может быть. И тогда рождается вопрос: о каком познании вообще может идти речь?!

 

Глава 14. Мышление и познание

Непонятно кем придуманное «чувственное познание» в устах академика звучит наукообразно и убедительно. Примерно как звучало в известной советской песне: «Нет, не те дрозды, не полевые, а дрозды, волшебники-дрозды, певчие избранники России...».

Среди нескольких видов дроздов, живущих на территории России, нет такого, как «полевой дрозд». Полевые дрозды, как и чувственное познание, не существуют. Зато существуют певчие избранники России, которым дано право петь, скажем, от лица психологического сообщества. Однако их убедительность вовсе не свидетельство истинности утверждений.

Может ли существовать познание, не дающее знаний? Даже чувственное познание должно в итоге выдавать этот продукт, если оно познание, конечно. Для человека внешнего, не профессионального психолога, все очевидно: ты пощупал чайник рукой и теперь знаешь, что он горячий. И для тебя очевидно: ты узнал это с помощью чувств, чуть ли не щупающая рука узнала.

Правда, даже после такой подсказки у любого думающего человека рождается все-таки сомнение: узнала не рука, а я. И отсюда вопрос: а как я это узнал? Простой и естественный вопрос, ведущий к описанию того, как мы познаем и как рождаются знания. И если мы проделываем этот путь хотя бы поверхностно, то приходим к очевидности, что ощущения еще не дают знаний — в знания их превращает определенная работа разума, который должен понять воспринятое, дать оценку его значимости для своих задач и закрепить в образах, чтобы можно было это знание хранить и использовать. Это тоже очевидности, но для того, кто хоть чуть-чуть думал. Думать для ищущего знаний полезно и даже необходимо, но для певчего избранника важнее петь...

Поэтому его не очень интересует, что такое познание как таковое. Он, как мыслящий тростник, шуршит о чем-то ином. Узнать, горячий ли чайник, можно, просто пощупав его. С точки зрения познания совершенно все равно, пощупаешь ли ты его просто или сплясав менуэт, — в итоге будет создан образ, в котором хранится знание. В то как этот образ создается, вмешаться нельзя. Это устройство и все способы добывания ощущений остались по ту сторону черты, за которой наше познание творится.

При желании можно было бы прижать к чайнику чужую руку и, судя по реакции, сделать вывод. Но в знание он был бы превращен все тем же способом, каким разум творит любые знания. Однако психологу нет дела до собственно познания, он должен укреплять идеологические позиции Власти, построенной на естествознании. Поэтому он поет сложно:

«Благодаря мышлению становится возможным как бы отделить, абстрагировать друг от друга каждую из двух указанных зависимостей... Зависимость от состояния человека, выясняющего тепловое состояние предмета, просто исключается, поскольку температуру предмета можно измерить опосредованно с помощью термометра, а не непосредственночерез тепловые ощущения руки, прикасающейся к предмету

В результате чувственный образ предмета однозначно определяется теперь только самим предметом, т.е.» (Брушлинский, с. 197).

Как показания термометра умудрились проникнуть внутрь «чувственного образа»? Как абсолютно абстрактная и существующая только в умах образованных людей система мер стала принадлежностью предмета? Как вообще можно хоть что-то определить по шкале прибора, если ты не обучен этому, то есть не пропустив это через огромное количество знаний? Особенно если градусник китайский или хотя бы показывает не так, как придумал дедушка Цельсий, а так, как придумал дедушка Фаренгейт?

Впрочем, чем бы я ни щупал чайник — руками, градусниками, языком, само знание либо возникло обычным путем, либо Я так и остался в недоумении, но с градусником. Познавательная деятельность не начинается с ощущений и восприятий. Она их всего лишь использует, как и язык, которым мы можем щупать чайник, можем говорить, а можем и петь.

Сам этот пример с градусником Брушлинский заимствовал у А.А.Смирнова, писавшего главу «Мышление» для учебника «Психология» 1948 года:

«Мысля, мы используем уже имеющиеся у нас знания и на их основе, через их посредство приобретаем новые знания, решаем новые задачи.

Допустим, например, что мы хотим узнать, холодно или тепло на улице. Мы можем узнать это непосредственным путем, выйдя на улицу и получив определенное ощущение тепла или холода. Но мы можем узнать это, и не выходя из дому, косвенным путем, использовав с этой целью термометр. Видя, на каком делении стоит ртуть, мы определяем, тепло или холодно сейчас на улице» (Психология. Учебник, с. 217-8).

Как вы видите, это совсем другой и гораздо более научный разговор. Конечно, Смирнов тоже не совсем точен в рассуждении: глядя на термометр, мы не можем ни знать, ни определить, тепло ли на улице. Мы можем лишь вынести суждение, которое вполне может оказаться ложным — термометры врут. А знаем мы в этом случае не о тепле, а о положении ртутного столбика. Вот это было бы действительно точным высказыванием: я точно знаю, что термометр показывал такую-то отметку, из этого я могу сделать предположение, что на улице тепло. Но так ли это, я узнаю, лишь выйдя на улицу.

При этом Смирнов в 1948-м году еще не знает понятия «чувственное познание»:

«Знание, получаемое этим путем, является опосредованным знанием, а процесс приобретения этого знания, представляющий собой процесс мышления, оказывается опосредованным познанием действительности» (там же).

Речь, как видите, идет о том знании, в котором мы как раз можем сомневаться. Про любые знания, полученные с помощью приборов, мы непроизвольно говорим нечто вроде: я думаю, что на улице тепло — градусник показывал высокую температуру... Именно это свойство опосредованного, или приборного, знания отражается в методологиях науки, требующих многократных проверок показаний приборов с помощью дополнительных методов.

Именно он стал для Брушлинского главным доводом в пользу такого способа познания: «В результате чувственный образ предмета однозначно определяется теперь только самим предметом, т.е. объективно». Совсем не так: если до этого я определял, тепло ли на улице по ощущениям тепла теми частями тела, которые приспособлены для этого, то теперь я сужу об этом с помощью зрительных ощущений, считывая знаки на шкале термометра.

Опосредованное познание, как писал Смирнов, действительно есть способ «косвенного познания», при котором мы пользуемся уже имеющимися у нас знаниями и на их основе, через их посредство приобретаем новые». И пока еще никакого чувственного познания!

Это понятие возникает в нашей психологии между 1948-м и 1962-м, когда его использует тот же Смирнов, но уже в учебнике под редакцией Леонтьева, Рубинштейна и Теплова. Звучит это так:

«Выходя за пределы ощущений и восприятий, мышление все же неразрывно связано с чувственным познанием как основным источником знаний о мире» (Психология, с.243).

И опять Смирнов корректней Брушлинского: ощущения и восприятия лишь называются «чувственным познанием», но в действительности они есть лишь источник знаний. И с этим нельзя не согласиться. Ощущения, доставленные восприятием туда, где создаются образы и обретается понимание, становясь знаниями, действительно есть мой источник знаний о мире.

Вот почему мышление стало у психологов познавательным процессом и как удалось свести его к познанию, остается для меня загадкой. Психологи, как мне думается, пытались в этом случае превзойти самих себя и стать философами, посчитав вызовом определение «Краткого философского словаря» (КФС) под редакцией Юдина и Розенталя: «Мышление — высший продукт особым образом организованной материи, процесс отражения объективной действительности в представлениях, понятиях, суждениях и т.д.» (Краткий философский словарь).

Но те же Юдин и Розенталь в 1963-м году помещают в «Философском словаре», сменившем КФС, в статье «Мышление», подстатью «Мышление в психологии». И там просто описывают то, что есть у психологов:

« В психологии мышление — процесс взаимодействия познающего субъекта с познаваемым объектом, ведущая форма ориентирования субъекта в действительности» (Философский словарь, 1963).

Очевидно, что такое понимание мышления сложилось в пятидесятые годы, поскольку и Рубинштейн в «Основах психологии» 1935-го года определяет мышление как «систему сознательных операций, направленных на разрешение задач» и Смирнов в 1948-м исходит из того, что мышление представляет собой решение той или иной задачи».

Это принципиально и не должно быть пропущено.

Глава 15. Познание и решение задач

Как вы помните, для академика Брушлинского, а значит, и для нашей современной психологии мышление — это « процесс поисков и открытия существенно нового» (Брушлин- ский, с. 196). Далее это расшифровывается как познание:

«Таким образом, мышление начинается там, где оказывается уже недостаточным или даже бессильным чувственное познание. Мышление продолжает и развивает познавательную работу ощущений, восприятий и представлений, выходя далеко за их пределы» (там же, с. 198).

Не буду даже обсуждать это, как называют философы гипостазированное Брушлинским понятие «чувственное познание». Его нет и никогда не было, почему оно и не может быть недостаточным или бессильным. Да и никакой «познавательной работы» ощущения и восприятие вести не могли: ощущения просто были, восприятие просто доносило их до того места, где творились знания. И творились они именно тем, что Брушлинский называет мышлением. А при использовании превращались в представления. Но нельзя представить то, что еще не имеет образа, поэтому представления вообще по другую сторону мышления относительно ощущений.

Меня больше занимает вопрос, насколько всерьез психологи отождествляют мышление с познанием. И пока их читаешь, это кажется несомненным:

«Психологически исследовать мышление как процесс—значит изучить внутренние, скрытые причины, приводящие к образованию тех или иных познавательных результатов» (там же, с. 204).

А поскольку исходно мышление определяется только как психический процесс, то никаких сомнений, что все мышление есть познание, не возникает.

«Процесс мышления — это прежде всего анализ, синтез и обобщение» (там же, с.205).

Это мудреватое псевдофилософское высказывание, бесспорно, должно отбить охоту сомневаться в том, кто умней. Это как штамп «Кончено» на деле репрессированного. И потому раздел «Мышление и решение задач» оказывается совершенно неожиданным. А между тем мы все прекрасно понимаем, что не перестаем думать ни на минуту, и даже яичницу себе пожарить без соответствующего образа не можем.

Это настолько очевидно, что даже такой борец за правящую идеологию психологического сообщества, как Брушлинский, не отдавать себе в этом отчета не может:

«С помощью умственной деятельности, берущей начало в проблемной ситуации, удается создать, открыть, найти, изобрести новые способы и средства достижения целей и удовлетворения потребностей.

Мышление — это искание и открытие нового.

В тех случаях, где можно обойтись старыми, уже известными способами действий, прежними знаниями и навыками, проблемной ситуации не возникает и потому мышление попросту не требуется» (там же, с. 209).

Наверное, в быту достаточно пищеварения. Действительно, а зачем желудку голова? Разве что он в нее кушает...

В целом, напоминает солдатский анекдот: — Товарищ прапорщик, а крокодилы летают? — Ты что, Петров, совсем?! — А вот товарищ полковник говорит, что летают... — Ну, они, Петров, летают, только низенько и недалечко...

Мышление — это летающий крокодил нашей психологии. И летает он только высоко, открывая существенно новое и познавательное. Но если это новое не попадается мне целый день, то мышление и не опускается до меня.

Совершенно очевидно, что Брушлинский, создавая этот шедевр, глядел на психологов с академической вершины, куда может взлететь только Мыслитель, и думал про себя гордо. А то, чем остальные психологи занимаются там, внизу, копошась в привычном, понятном и бытовом, не было достойно его внимания. Между тем, 99 процентов своего времени мы не решаем проблемные ситуации, и, значит, 99 процентов «умственной деятельности» человека прошло мимо внимания психологии. Она не изучает человека, она ищет пути, как стать мыслителем вместо психолога.

Между тем для предшественников Брушлинского, особенно в их ранний период, мышление, в первую очередь, не познание, а именно решение задач. Так академик Рубинштейн в «Основах психологии» 1935-го года дает такое определение:

«Мышление — это не совокупность реакций, а система сознательных операций, направленных на разрешение задач посредством раскрытия объективных связей и о(Рубинштейн, с.ЗОО).

Давайте честно признаемся: мы познаем мир и постоянно добываем знания, которые нужны нам для решения возникающих задач. Познание — необходимая часть всей этой деятельности. Но, собрав для задачи знания, мы эту задачу решаем. И пока мы ее решаем, мы не познаем. И давайте уж сделаем следующий очевидный шаг: однажды научившись решать какие-то задачи, мы не прекращаем их решать, мы решаем их каждый день, но не как поиск нового, а строго по созданному образцу. Но, чтобы решить задачу даже по образцу, образец этот нужно иметь, где-то хранить, уметь найти, извлечь и применить. Это не предмет для психологического изучения?

Академик Смирнов в 1948 году сначала описывает познавательную деятельность мышления, затем расширяет его и на практическую деятельность: «Следующая характерная особенность мышления заключается в том, что оно представляет собой решение той или иной задачи, возникшей в процессе познания или в практической деятельности человека. Мышление начинается с вопроса» (Психология, с. 219).

С вопроса начинался разум: с вопроса, заставившего человека думать, рождался Человек разумный. Психологи устами Александра Введенского отреклись от разума еще век назад. А заодно всем сообществом было решено отказаться от ума и рассудка. И заменить их на одно вмещающее в себя все понятие мышления. И с тех пор никто не может в этой понятийной свалке понять, когда психологи говорят о разуме, когда об уме, а когда о собственно мышлении. Если уж быть честным, то современные психологи даже не подозревают, что из их «мышления» можно выделить собственно мышление. Впрочем, они готовы много фантазировать про интеллект...

Однако в созданном мною из их работ описании мышления явно проступают разные части. И если уж быть строгим, то описание ими того, как ведется познание и как полученные с его помощью знания используются для решения задач, идеально показывают, как у человека зарождалась и развивалась разумность. Изгнать разум из своей науки, безусловно, было безумием. Но если мы примем, что в этой части психологи под именем мышления описывают работу разума, то непроизвольно приходит вопрос: что же из описанного ими останется мышлению? И я боюсь, что это как раз то, чему Брушлинский отказал в праве даже называться мышлением, но что составляет 99 процентов нашей жизни.

Но не только. Мышление и там, где мыслитель — звучит гордо, а это значит, где человек, используя самые сложные решения, найденные раньше и превращенные в знания, пытается решать запредельные задачи.

Разум прост, его задача — обеспечение выживания особи. Для этого не нужно запредельного, для этого достаточно знать этот мир и уметь думать, то есть как раз решать задачи. Для этого он возникает и этому служит всю жизнь. Но человек умудряется выйти за рамки обычной жизни и обычного мира. Ему мало просто решать бытовые задачи.

И он берет лучшие из образцов мышления и создает из них запредельные задачи. Конечно, он использует при этом и разум, но и мышление есть разум, всего лишь приспособленный к использованию образцов. Мыслитель — это разум, сумевший создать столько образцовых решений обычных задач, что в силах покуситься и на необычные задачи. Так, через творения мышления разум развивается и растет, проникая уже при жизни в этом плотном, вещественном мире в иные миры, миры иных плотностей.

Любопытно, если разум проник в мир иной плотности, я сам могу последовать за ним? И в каком теле?

Глава 16. Виды мышления

То, что называется в психологии мышлением, содержит в себе и мышление, и рассудок, и собственно разум. Психологи не говорят о том, как развивается разум, но понятие об этом можно вывести из принятой в психологии условной классификации, которая разделяет мышление на наглядно-действенное, наглядно-образное и отвлеченное. Когда вдумаешься, то оказывается, что это шаги развития разума.

Действительного описания каждого шага у Брушлинского нет. Можно только понять, что сначала человек думал образами, а затем понятиями. При этом, что такое понятие, почему-то говорится совсем в другом месте — в логике мышления. Определение, правда, несколько странное:

«Понятие есть мысль, в которой отражаются общие, существенные и отличительные (специфические) признаки предметов и явлений действительности» (Брушлинский, с. 20).

Понятие есть мысль... Даже не знаю, что сказать. Разве что спросить: а что такое мысль? Об этом Брушлинский не задумывался. Очевидно, понятия были проклятием нашей психологии, настолько странные определения давали ему психологи.

Рубинштейн: « Понятие — это опосредованное определение предмета, основанное на раскрытии его объективных внутренних связей и отношений» (Рубинштейн, с. 306).

Смирнов: «Понятие — это отражение общих и существенных свойств предметов и явлений действительности» (Психология. Учебник, с.245).

Давыдов и Эльконин: «Понятие — одна из логических форм мышления, высший уровень обобщения, характерный для мышления словесно-логического» (Психология. Словарь, 1990). Последнее определение явно было заимствовано из «Краткого философского словаря», где, кстати, звучит наиболее разумно:

«Понятие — форма человеческого мышления, в которой выражаются общие признаки вещей» (1940).

Как видите, КФС не привязывал понятия к логике, а рассматривал их как общее свойство мышления. Это противоречит тому, из чего исходит Брушлинский:

«Логика изучает логические формы мышления — понятия, суждения, умозаключения» (Брушлинский, с. 201).

Впрочем, Брушлинский противоречит и самому себе, когда описывает, как мышление развивается от простейшего, свойственного самым младшим детям, до отвлеченного:

«На основе практического и наглядно-чувственного опыта у детей в школьном возрасте развивается сначала в простейших формах — отвлеченное мышление, т.е. мышление в форме абстрактных понятий» (там же, с. 218).

Страницей раньше он дает понять, что понятия — это высший этап по сравнению с наглядно-действенным и наглядно-образным мышлением:

«В простейшей форме наглядно-образное мышление возникает преимущественно у дошкольников, т. е. в возрасте четырех-семи лет...

Иначе говоря, дошкольники мыслят лишь наглядными образами и еще не владеют понятиями (в строгом смысле)» (там же, с. 217).

Эта оговорка про «строгий смысл» весьма существенна, потому что отказать дошкольникам в понятиях полностью — значит отказать и в понимании. Но дошкольники не только понятливы, но и быстро создают понятия о множестве сложных и простых вещей. К примеру, можно ли отпереть и запереть дверь или вскипятить чайник на газу, не имея об этом понятия? И можно ли обрести понятие, скажем, о том, как собирается конструктор «Него», не поняв, как он собирается?

Понятия неотделимы от понимания. Это первое. И понятие — это не мысль, понятия — это следующий уровень образов по отношению к «наглядным» или «чувственным», говоря языком психологии.

В действительности нет никаких чувственных или наглядных образов, как нет и их определений в психологии. Конечно, можно искусственно создать понятие чувственного образа, называя такобразы, которые были созданы с помощью органов чувств. А те, что создавались без работы органов чувств, так сказать «в голове», можно назвать и наглядными. Но на деле есть просто образы и есть обобщающие образы.

Век назад Григорий Иванович Челпанов писал об этом:

«Ямогу познавать не только эту книгу... Но я могу познавать и все другие книги вообще; я могу мыслить не только о дереве, которое растет перед моим окном, но я могу мыслить о дереве вообще, о ряде деревьев, т.е. о группе предметов, сходных между собою.

Такое умственное построение, которое относится к группе сходных предметов или к классу сходных предметов, называется общим представлением или понятием» (Челпанов, с. 125-6).

Челпанов неуклюже называет понятие «умственным построением», но уже через несколько страниц он вводит понятие «родового образа»; который различает с понятием и тем самым показывает, что у понятия и родового образа единая природа — образная.

Итак, мы имеем два принятых в науке понятия о понятии. Одно ставит его в ряд с «логическими приемами» — суждением, умозаключением и, надо бы добавить, выводом или допущением и многим другим. Другое оказывается итогом онтогенетического развития ребенка. Это совершенно разные понятия, и их надо отчетливо различать.

Одно из них — notio логики — было заимствовано в психологию в девятнадцатом веке из формальной логики. Очевидно, виновниками этого были еще Декарт и Локк. Логическое «понятие» — это термин, обозначающий особую фигуру логических построений, лишь носящую одинаковое имя с понятием психологическим. И хотя тот же Радлов в «Философском словаре» и утверждает, что «первый, обративший внимание на значение понятий, был Сократ» (1913), но нельзя забывать, что логика не существовала ни при нем, ни даже при отце логики Аристотеле. Формальная логика — творение Средневековья и Нового времени. Сократ говорит о понятиях совершенно в бытовом смысле. Именно в том, в каком их понимает и русский язык, который отчетливо связывает понятия с пониманием, а не с логическими операциями. Говорить о понятиях у ребенка как о логических понятиях так же дико, как утверждать, что «летчик анализирует странности в звуке мотора...». Если из психологии убрать логику и вернуть в нее рассудок, очень многое прояснится, мы научимся точному рассуждению, а понятия перейдут совсем в другую часть психологии, потому что они хоть и являются основой рассуждений, но творятся и существуют до рассудка. Чтобы увидеть это, надо идти к ним не через суждения, умозаключения и силлогизмы, а через понимание.

Но как только мы прикасаемся к пониманию, мышление исчерпывается, а разум оказывается несостоятелен, потому что понимание выводит нас за рамки разума. Оно, как и внимание, приходит к нам из совсем других пространств. Вероятно, с их помощью мы можем заглянуть даже за пределы Сокровенного тела.

Глава 17. Кто творит образы

Казалось бы, совсем невинные и при этом совершенно очевидные образы почему-то оказались крайне нежелательными для академической психологии. Определения понятия, сделанные мэтрами нашей психологии, которые я приводил в предыдущей главе, поражают изощренностью, с которой психологи избегают чумы образов. Почему?

Ответ на удивление прост и очевиден: вся естественнонаучная психология была биологическим ответвлением марксизма, а значит, ответом материализма идеализму. Иначе говоря, она была создана, чтобы доказать, что Платон неправ, никаких идей нет, как нет души и Небес, откуда души приходят. А есть вещество, и оно само думает с помощью рефлексов, а не образов, потому что русский «образ» — это точный перевод греческого эйдоса, или идеи и латинской формы.

Образы были изгнаны из психологии вслед за разумом вовсе не из научных соображений и не из соображений постижения истины. Это было деяние идеологическое, а если допустить легкий налет мистицизма, то и дьявольское, поскольку лишало людей души...

Интеллект, быть может, и осуществляется рефлекторно. Но стоит только допустить к рассмотрению разум, и становится очевидно: работу разума без образов не понять. Разум думает образами: образ мира позволяет ему построить образ цели и образ действия по ее достижению. А затем он берет образ себя и представляет, как в этом мире может достичь поставленной цели. Таким образом, представление, если о нем задуматься, из примитивных, почти чувственных образов превращается в то, что мы представляем себе, когда думаем о достижении цели или решаем какие-то задачи. Все, что относилось к образам, было искажено и изуродовано, только чтобы не допустить к разуму, потому что он считался в старой Науке о душе главной душевной способностью.

Повело к этому то, что в умах философов-идеалистов разум превратился чуть ли не в Бога, по крайней мере, в некую надмиро- вую силу, почти сущность, которая и правит нами и нашим миром. С психологической точки зрения это тоже перегиб, вредящий науке не меньше крайнего материализма. У меня даже нет средств, чтобы судить о таком разуме. Пока мне очевидно только то, что мой разум принадлежит мне. И даже если какие-то из моих способностей вроде внимания и понимания выходят за границы разума, они все же остаются в пределах моего управления и моего ума.

Но что определенно можем мы сказать о разуме?

Разум, или разумность,— основное орудие, обеспечивающее человеку выживание и главенство над животными и всей природой. Для этого разум познает мир, тем самым создавая знания о нем. А затем он их использует, создавая из знаний о мире и человеке образы действия, позволяющие достигать желаемого. Соответственно, желаемое может быть крупным и сложным, а может — простым и повседневным. Но разум должен обслуживать решение любых задач и чаще всего занят именно бытовыми делами. Вполне естественно выделить такую обильную часть себя в специализированный орган, то есть в бытовое мышление.

Но когда перед разумом встают задачи сложные, не имеющие готовых решений, ему приходится думать. Думание и есть работа собственно разума. Однако особо сложные задачи, не решаемые в один ход или в одну задачу, требуют обильной подготовки и разбивки на части, что психологи и называют анализом. В ходе такой работы создается множество частных решений, которые запоминаются в жестких образах, подобных образцам бытового мышления. Из этих образцовых частных решений и собирается общее решение большой задачи.

При решении сложных и сверхсложных задач разум думает так же, как и при решении обычных. Но поскольку такую задачу нельзя решить в одном образе, разум думает готовыми решениями частных задач, складывая из них общее решение. По внутреннему ощущению, это такое же думание образами, но, как и в бытовом мышлении, здесь используются вместо образов готовые образцы. Мы же ощущаем, что это сверхсложное думание, и потому называем эту часть разума творческим мышлением, а овладевшего такой способностью — Мыслителем.

Совершенно очевидно, что разум у разных людей разный, но не по сути или природе, а по развитию, а значит, и по качеству и способностям. Но это также показывает, что разум может развиваться от простейшего думания через бытовое мышление до думания Мыслителя. Однако очевидно, что в думании, как в зерне, заключена вся суть разума.

Итак, мы точно знаем, что разум думает, и думает в образах. А когда задачи слишком сложны, может создавать из образов решения и думать ими. И мы столь же определенно знаем, что разумы создаются из вещества сознания, которое народ звал Парой, но которая зовется сознанием, как только разум наполняет ее знаниями. И это с той же очевидностью приводит нас в принципиальный, мировоззренческий конфликт с психофизиологией, которая и является основой всей современной академической психологии. Для нее сознание — это не среда, а сознавание, а думает мозг, то есть само вещество.

Не буду даже оспаривать эту гипотезу. За полтора века было сделано столько усилий ее доказать, что это и есть лучший способ в ней усомниться. А сомнение — это начало философии Нового времени. Но пусть это сомнение разрабатывают те, для кого психологическое сообщество имеет значение.

Я же не буду тратить время зря и сразу приступлю к разработке другого основания для прикладной психологии. Сознание для народа — это тонковещественная среда или, по гипотезе Зинченко, Мамардашвили, Велихова полевая структура, сходная с физическими полями. Эта среда может хранить в себе образы и допускает их создание из своего вещества. И разум — один из образов сознания способный хранить знания и управлять другими образами. Так это выглядит.

Действительно, когда мы вглядываемся в работу разума, то обнаруживаем в нем только одно: он знает, как устроен мир, как создать задачу по достижению в этом мире какой-то цели и как решить эту задачу, создав образ действия. Он знает, творит и использует образы. Вот и все, что доступно начальному наблюдению.

Из этого можно сделать только один вывод: разум — сам образ, управляющий другими образами. Но вот беда: этот образ имеет некую тонкую вещественность, подобную вещественности души. Полтора века назад святой Феофан Затворник отчетливо утверждал: душа имеет вещественную оболочку и невещественное, духовное наполнение. Этот взгляд соответствует представлениям православной патристики на душу. И этот взгляд позволяет утверждать: душа — это тонкоматериальное тело духа божьего и того, что говорит про себя Я и осознает себя Мной.

Если разум имеет столь же вещественное строение, как и душа, а он определенно родственной с ней природы, почему мы не можем рассматривать его как еще одно тело? Или орган тела?

Глава 18. Что такое телесность

Вся моя культура сопротивляется тому, чтобы считать разум телом. Я даже исходно знаю, что это неверно. Я бы мог согласиться посчитать его органом, но только не знаю, какого тела. Тем не менее по некоторым признакам он кажется мне вполне телесным. Однако, сказав это, я понимаю, что никогда не задумывался, что такое телесность.

В последнее время интерес к телесности усилился, и вышло немало посвященных ей работ. Однако в них речь идет всего лишь о том, что у нас есть тела, которые мы можем пощупать и которые хотят есть, спать и трахаться. Последнее наиболее привлекательно для исследователей... Но что такое телесность сама по себе?

Искать ответов у психологов или философов бесполезно. Эти науки вопросом телесности, по крайней мере у нас, не занимались. Конечно, есть вероятность, что им интересовался кто-то из психологов или философов лично, но я таких не знаю. Кроме Декарта, конечно, который, если верить Краткому философскому словарю: «...